Если бы я писал сериалы, это была бы первая книга серии. Но, поскольку я сериалов принципиально не пишу (и не читаю), это лишь условная первая часть романа "Игра королевы". Сам бы я не стал читать неоконченное произведение, но, как показывает практика, на свете сушествует множество любителей это делать, поэтому ради них я выкладываю этот текст в публичный доступ и разрешаю его свободное некоммерческое распространение (при условии отсутствия изменений в тексте, включая данное предуведомление). Поскольку произведение не окончено, данная редакция может быть не последней. Обо всех замеченных ошибках (опечатках, нестыковках и т.п.) просьба писать автору на etsenberg@gmail.com. Я также буду крайне признателен за любую финансовую поддержку в дальнейшей работе над романом:
Или биткоинами
Все вопросы и догадки относительно дальнейшего развития событий романа, само собой, не комментирую.

Юрий Нестеренко

 

Игра королевы

 

В черно-белые игры фигурки играли,
Королева всех пешек должна уничтожить -
И тех, кто мешает на диагонали,
И всех остальных постепенно тоже

Это такая Игра!
С клетки на клетку в отчаянном прыжке!
Это такая Игра!
Кем-то сегодня пожертвуют на доске.
Пригодится для подлых интриг

Парализующий яд, усыпляющий газ...
Стоит отвлечься на миг,
Пешки сыграют нами за нас.

 

     "Оля & Монстр"


В рубке МКК "Добрая воля" сидели пятеро мужчин.

Собственно, наличие на корабле рубки было не более чем данью традициям. На самом деле ни звездолет, ни его экипаж не нуждались в специальном командном помещении. Благодаря нейроимплантам в собственных мозгах и беспроводной сети, пронизывавшей весь корабль, любой из тридцати двух членов экипажа мог, в рамках своих полномочий, считать показания приборов и отдать команды бортовым системам - равно как и связаться с товарищами - в любой момент и из любого места, где бы он ни находился. Так что рубка рассматривалась скорее как кают-компания, а ее "обзорный экран" - который на самом деле был огромным, во всю стену, многофункциональным дисплеем - официально считался резервной системой на тот совсем уж маловероятный случай, если у кого-то из экипажа возникнут проблемы с имплантами (причем проблемы столь серьезные, что нанороботы не смогут исправить их быстро), но на самом деле экран выполнял скорее декоративно-интерьерную функцию. "Просто чтобы мы не забыли, что мы на космическом корабле", как шутил по этому поводу Густав Якобсон, один из двух врачей экспедиции. Внимания экрану обычно уделяли не больше, чем привычной картине на стене в те времена, когда обои еще не были динамическими.

Вот и сейчас никто из присутствовавших в рубке не смотрел на МФД. Но по другой причине.

Огромный экран был мертв и пуст. Вернуть его к жизни было, в принципе, возможно, но это не имело практического смысла. Датчики, которые могли бы наполнить его содержанием, также были мертвы. Космический корабль "Добрая воля" - самое совершенное творение человеческого разума в истории (во всяком случае, так дело обстояло 218 лет назад по земному времени) - был слеп, глух и нем.

Но, к счастью, хотя бы не парализован. Двигатели работали - и главный туннельный, и разгонно-тормозной, и маневровые. Основной мозг звездолета погиб, но резервный, собранный не на электронной, а на фотонной элементной базе, продолжал действовать. Только это и позволило оставшимся в живых членам команды рассчитать обратный курс. Курс, который должен был привести их через четыре десятка парсеков к крохотной песчинке, ввинчивающейся в пустоту по неправильной трехмерной спирали с переменной скоростью в среднем около тридцати километров в секунду. Ошибка в одну стомиллиардную радиана означала промах. Ошибка в несколько минут - при нелинейно меняющемся релятивистском времени на всем протяжении пути - означала промах. Возможности для коррекции не было - во всяком случае, до тех пор, пока притяжение Солнца, а затем Земли не станет настолько сильным, что его смогут уверенно обнаружить три разнесенных по корпусу на максимальное расстояние гравитационных датчика, представляющих собой иридиевый шар, подвешенный на скрученных нанотрубках в вакуумной колбе. Это были почти единственные приборы, еще способные поведать остаткам экипажа информацию о мире за пределами корабля. В чужой системе именно они помогли рассчитать обратный курс, но самая ничтожная ошибка, накапливаясь на протяжении пути почти в полторы сотни световых лет, могла сделать их новую информацию запоздалой или вовсе бесполезной.

Тем не менее, датчики отреагировали в расчетное время. Ну, почти в расчетное. Чуть позже - но тогда, когда коррекция была все еще возможна. Корабль описал длинную петлю в гравитационном поле Солнца, словно слепец, держащийся за поводок собаки-поводыря, затем вернулся к Земле - или к тому, что должно было быть Землей. И вот теперь, после двух десятков витков по орбите, он должен был, наконец, закончить свой полет. Закончить способом, не предусмотренным никакими инструкциями, но дававшим людям на борту шанс остаться в живых.

Во всяком случае, пятеро уцелевших членов экипажа на это надеялись.

Больше им все равно ничего не оставалось.

- Сколько там еще... - пробормотал Луиджи Вельо. Этот огромный человек с копной черных курчавых волос до плеч походил на кузнеца старинных времен, но на самом деле он был лингвистом. Одним из лучших специалистов в своей области на Земле - как, собственно, и все члены команды "Доброй воли"; именно ему принадлежала ключевая роль в расшифровке Послания. Он должен был стать одним из самых нужных членов экспедиции - ведь всякое взаимопонимание начинается с общего языка - а оказался в итоге самым бесполезным из выживших. И осознание этого угнетало его весь обратный полет - он понимал, что остальные четверо не скажут ему "лучше бы вместо тебя уцелел кто-то из инженеров!", но понимал и то, что они не могут так не думать.

- Восемьдесят восемь минут до входа в плотные слои, - ответил Эрик Локхарт, командир. - Плюс-минус, конечно.

Изначально у экспедиции было два руководителя - полковник Локхарт был капитаном корабля, а Маркус Франк возглавлял научно-дипломатическую миссию. Какова была вероятность, что уцелеет хоть один из них? Не слишком большая. Какова была вероятность, что уцелеет хоть кто-то, способный вести корабль, тем более в его нынешнем состоянии? Тоже не особенно хорошая. Им чертовски повезло, что таких оказалось сразу двое: Локхарт и пилот Гюнтер Шрамм. А вот Франку не повезло - хотя теперь толку от него было бы не больше, чем от Вельо.

- Невыносимо столько ждать... - проворчал гигант, стискивая кулаки.

- Да ладно вам, Луиджи, - Якобсон, перегнувшись через подлокотник кресла, потрепал великана по бицепсу. - Мы ждали больше трех лет, - он, конечно, имел в виду бортовое время, - можно потерпеть еще чуток. Через два часа уже будете пить свое кьянти. Ради такого случая мы закажем доставку прямо к месту приземления.

В отличие от своего покойного коллеги, доктора Бу Юншэна, чьей специализацией была анатомия и физиология, доктор Якобсон был психологом. И, вероятно, оставшиеся в живых сумели пережить провал величайшей в истории миссии, гибель товарищей, собственное превращение фактически в инвалидов и три года полета вслепую на изувеченном корабле - пережить без тяжелых депрессий, психозов, попыток самоубийства и серьезных конфликтов между собой - не только благодаря суровому отбору и подготовке перед полетом, но и благодаря невысокому круглолицему улыбчивому доктору Якобсону. Хотя, отправляясь в путь, он готовился к совсем иным и куда более волнующим задачам, нежели утешение кучки неудачников. Как и все они, разумеется.

- Если мы вообще куда-нибудь приземлимся, - продолжал, тем не менее, гнуть свое Вельо.

- Мы на околоземной орбите, - возразил Шрамм, которому начало надоедать это ворчание. - Теперь это уже бесспорно.

- Кто вам сказал, что это Земля? - упорствовал Луиджи. - Может, мы вместо нее выскочили к Венере. То-то мы будем хороши после посадки. Сколько там - плюс пятьсот по Цельсию?

- Не говорите чепухи, доктор Вельо, - поморщился Локхарт. Неформальному стилю Якобсона он на протяжении всего полета противопоставлял подчеркнутую уставную строгость, полагая, что в потерпевшей крах экспедиции это единственный способ сохранить дисциплину и порядок. - Венера сейчас в совершенно другом месте. Даже если бы мы оказались настолько ближе к Солнцу - что, вообще говоря, наши гравидатчики бы зафиксировали - мы бы не вышли на орбиту вокруг нее.

- Если бы можно было хотя бы выглянуть в люк и убедиться... - вздохнул Вельо.

- Люки заварены, и вы это знаете, - ответил Шрамм столь же неприязненно. В скором времени самая ответственная работа - работа, которая окончательно определит, стоило ли им все эти три года бороться за жизнь, или же это было лишь бессмысленное растягивание агонии - предстояла именно ему. И эта задача опять-таки была совсем не той, к которой он в свое время готовился. Никто и никогда в истории космических экспедиций Земли не совершал такую посадку. И выслушивать теперь все эти бесполезные причитания... Впрочем, в какой-то мере можно сказать, что ему еще повезло. От него, по крайней мере, будет что-то зависеть. Остальным придется тупо ждать, справится он или нет. Если нет... надежда лишь на то, что они не успеют это понять.

- Не знаю, - возразил лингвист на последние слова пилота. - Мы знаем только, что не можем их открыть. Но мы понятия не имеем, почему именно. И на что вообще теперь похож наш корабль снаружи.

- Во всяком случае, это наиболее вероятная гипотеза, - примирительно заметил капитан. - Термическая деформация при ударе.

- Насколько сильная? - не желал угомониться Вельо. - Может, наша обшивка деформирована настолько, что все наши аэродинамические расчеты...

- Если бы мы получили удар такой мощности, то и сами едва ли остались бы в живых, - ответил Локхарт. - А незначительные деформации на траекторию не особо повлияют.

- То есть это вы так думаете. Но в этом полете все идет не так, как мы думали, не правда ли?

- В любом случае, через два часа мы будем либо дома, либо мертвы, - отрезал Шрамм. - А теперь, доктор Вельо, могу я попросить вас заткнуться?

- Гюнтер, - произнес Якобсон с мягкой укоризной, - мы все нервничаем. И озвучить свои страхи в таких случаях полезнее, чем молчать и кусать губы. Хотя лучше всего поговорить вообще о чем-нибудь отвлеченном.

- А я по-прежнему не считаю, что нам вообще стоит предпринимать эту... самоубийственную попытку посадки, - подал голос Арман де Сегюр. Его профессия была почти столь же бесполезной, как и у Вельо - он был послом, представлявшим Европейский Союз. "Почти" потому, что его дипломатические навыки все же отчасти облегчали задачу доктора Якобсона. Но сейчас и ему не без труда давалось хладнокровие.

- Что вы предлагаете? - усмехнулся Локхарт. - Болтаться на орбите и дальше? Сколько времени?

- Рано или поздно нас заметят и окажут помощь, - уверенно произнес де Сегюр.

- Когда? Мы сделали двадцать два витка. Даже если предположить, что техника сканирования ближнего космоса за два столетия не улучшилась, нас должны были засечь еще на подлете. Минимум четверо суток назад. И даже если они уже забыли нас ждать - во что трудно поверить, учитывая, с какой помпой мы отчалили - то все равно обязаны были заинтересоваться, что это за корабль, не значащийся в современных полетных планах и не отвечающий на радиозапросы.

- Вероятно, им требуется больше времени для организации помощи, - возразил дипломат. - Все таки звездолет - это не электромобиль на обочине. Нельзя просто подойти, постучать в стекло и спросить, что случилось.

- Именно потому, что это не электромобиль, помощь в таких случаях организуют максимально быстро, - ответил капитан. - За четверо суток на терпящем бедствие корабле может никого не остаться в живых. Да что там суток - часов. Запустить корабль, даже если у них не было ничего наготове в космосе, и синхронизировать с нами орбиту, если не жалеть топлива - а в таких случаях его не жалеют - можно было буквально за час-полтора.

- Может, они уже подлетали, убедились, что не могут состыковаться, и теперь думают, как прорезать ход в корпусе так, чтобы не убить нас при этом. Нужно, очевидно, сначала доставить на орбиту некий тамбур, прилепить его к нам, герметизировать щель...

- Никто к нам ничего не прилепляет. Мы бы услышали.

- Все равно. Надо ждать. Нам помогут.

- Если там внизу еще есть, кому помогать.

Никто из них давно не говорил об этом вслух. Эта тема была негласным табу. И все же не думать об этом они не могли.

В рубке повисло молчание. Никто не произнес сакраментального "этого не может быть". Они слишком хорошо знали, что может. Кому, как не им, было это знать.

Международный космический корабль "Добрая воля" - первый звездолет планеты Земля - в период подготовки экспедиции так часто называли величайшим творением человеческого разума, что это стало расхожим штампом. Но, как и всякий штамп, этот был верен лишь отчасти. Ибо звездолет был также и творением разума нечеловеческого. Причем не только искусственного интеллекта компьютеров, без помощи которых он бы тоже никогда не был построен.

Сигнал из звездного скопления Гиады был впервые получен в 2053 году зондом, исследовавшим Юпитер - причем произошло это в результате ошибки в ориентации зонда, когда его главная антенна, которая должна была все время смотреть на Землю, оказалась развернута в сторону Гиад. В Хьюстонском центре управления два дня сходили с ума, пытаясь вернуть контроль над зондом, едва успевшим приступить к работе; на кону стояла многолетняя программа стоимостью в миллиарды долларов. Когда двое суток спустя компьютер зонда все же сумел перезапуститься и вернуться к номинальным параметрам, выяснилось, что за это время зонд получил информацию, с лихвой оправдавшую все расходы. Информацию, на которую его создатели не рассчитывали даже в самых смелых мечтах.

Правда, тогда удалось поймать лишь фрагмент передачи, слишком короткий для однозначной расшифровки - но в его искусственном происхождении сомнений практически не было. Несмотря на то, что радиант сигнала был определен с большой точностью, поймать его снова на антенну того же зонда не получилось - радиолуч был узконаправленным, и Юпитер уже вышел из него. Понадобилось еще полгода, прежде чем сигнал был пойман снова (на этот раз станцией в окрестностях Сатурна), и лишь три года спустя сеть специально развернутых в космосе антенн смогла принять циклически повторяющуюся передачу целиком.

Ее расшифровка, однако, оказалась гораздо более сложной задачей, чем надеялись изначально. Даже с использованием всех наиболее мощных суперкомпьютеров Земли дело не двигалось с мертвой точки. Вслед за первоначальным бурным энтузиазмом, охватившим даже людей, далеких от науки, последовало столь же массовое разочарование и волна пессимистических публикаций, доказывавших, что сигнал вообще невозможно расшифровать за реальное время, что он, по всей видимости, адресован другой цивилизации, знающей код, а Солнечная система просто случайно оказалась у него на пути, или же что это вообще никакая не передача, а сложная структура сигнала может быть порождена, скажем, системой из нескольких пульсаров с некратными периодами. В эти версии, однако, плохо вписывался тот факт, что радиолуч явно направлялся в сторону планет-гигантов, хотя и не следовал за ними с абсолютной точностью - вероятнее всего, невозможной при наблюдении с расстояния в полтораста световых лет, если источник действительно находился в Гиадах.

Однако два года спустя молодой математик Тайдзи Хасэгава совместно с суперкомпьютером "Ямато III" все же решили проблему (это, кстати, стало первым прецедентом, когда в научной публикации компьютер был указан как соавтор, а не как инструмент). Оказалось, что ученые Земли исходили из неверной парадигмы: они предполагали, что послание, адресованное доселе неведомой цивилизации, должно быть составлено таким образом, чтобы максимально облегчить расшифровку потенциальному получателю. Если же это не так, значит, земляне случайно подслушали чужой разговор (длящийся, очевидно, столетиями - впрочем, кто сказал, что во Вселенной нет цивилизаций, которые могут себе это позволить?), и он закодирован от посторонних так, что вскрыть его можно лишь полным перебором за миллион лет. Обе гипотезы оказались неверны. Способ кодировки представлял собой тест: понять Послание сможет лишь тот, кто достоин. Кто обладает достаточно развитым разумом и математическим аппаратом - заметно превосходящим тот уровень, который необходим, чтобы просто принять радиосигнал.

И усилия, потраченные на расшифровку, вполне оправдали себя. Послание содержало в себе не только базовые сведения о цивилизации кэйлиан, подобные тем, что некогда (и доселе безуспешно) отправляли в космос сами земляне. (Само имя "кэйлиане", кстати, было условностью: Послание, представлявшее собой цифровой код, содержало их алфавит, но по нему нельзя было определить, какие звуки соответствуют буквам. По косвенным признакам, касавшимся как взаимного расположения букв, так и довольно кратких сведений по кэйлианской анатомии, можно было предположить, что согласных в их языке нет вообще, а есть лишь гласные разной высоты вплоть до ультразвука. Человеческая речь была, по всей видимости, невоспроизводимой для кэйлиан и наоборот. Поэтому для записи инопланетных слов приняли такую систему: 24 буквам чужого алфавита сопоставили по порядку латинские буквы, за исключением J и W; при этом, если при написании образовывалось более двух согласных подряд, после второго вставляли E. Для названия планеты и ее обитателей последний трюк применять не пришлось, поскольку получилось вполне удобочитаемое CALI. Правда, по иронии судьбы это слово совпало с именем Кали, индуистской богини с весьма неоднозначной репутацией, и - возможно, во избежание ненужных коннотаций - общепринятым стал английский, а не латинский вариант произношения.)

Звезда кэйлиан была похожа на Солнце, только холоднее (спектральный класс G5) - а вот планетарная система была совершенно иной. Два газовых гиганта обращались по более-менее круглым ближним орбитам и три планеты земного типа - по сильно вытянутым дальним; соответственно, ни одна из них не была пригодна для жизни. Первый из газовых гигантов представлял собой типичный "горячий Юпитер"; в окрестностях второго, по земным меркам, было, наоборот, слишком холодно - тем не менее, именно на его спутнике размером меньше Земли, но больше Марса и зародилась жизнь. Парниковый эффект, обусловленный большим количеством углекислого газа в атмосфере, и горячие недра, подогреваемые приливными силами гиганта, обеспечивали Кэйли необходимым для этого теплом.

Очевидно, именно поэтому кэйлиане, отправляя свое послание в Солнечную систему, надеялись, что оно найдет адресата в окрестностях Юпитера или Сатурна, несмотря на удаленность таковых от светила; мелкие планеты земной группы им, вероятно, вовсе не удалось обнаружить с такого расстояния. Вопрос, почему кэйлиане решили искать братьев по разуму сравнительно далеко, имея под боком четыре сотни звезд Гиад, так и остался без ответа; скорее всего, одно попросту не мешало другому, и они отправляли подобные передачи ко всякой звезде, похожей на их собственную и имевшей подходящие по их мнению планеты. (Косвенно эту версию подтверждало то обстоятельство, что с 2058 года сигнал больше не принимался - видимо, кэйлиане переключились на другую звезду.) Во всяком случае, причиной явно не могли быть сигналы, отправленные в ХХ веке с Земли, ибо ответ на таковые мог прийти не раньше, чем через триста лет.

Но самое главное - Послание содержало рецепт межзвездных путешествий.

Строго говоря, нигде в тексте не утверждалось, что сами кэйлиане используют его для этой цели (и даже вообще хоть как-то летают в космос), как не было в Послании и явного приглашения построить корабль и посетить Кэйли. Но именно такая интерпретация выглядела самой очевидной, а по мнению многих - единственно возможной. Иначе зачем из всех достижений кэйлианской физики излагать в Послании именно это?

В основе рецепта лежали два эффекта, давно известных земной физике - туннелирование элементарных частиц через потенциальный барьер и эффект Казимира, он же - "давление вакуума", обусловленный квантовыми флуктуациями виртуальных частиц, постоянно рождающихся и исчезающих в вакууме. Если некоторым образом воспрепятствовать рождению виртуальных частиц с определенными длинами волн по одну сторону от преграды, то с обратной стороны преграды, где частицы рождаются беспрепятственно, возникнет давление и, соответственно, тяга. Однако оба эффекта становятся сколь-нибудь заметными только на микро- и наноуровне.

Кэйлианским ученым, однако, удалось вытащить их на макроуровень. Они показали, что в сверхпроводящем канале определенной геометрии (представляющей собой трехмерную развертку сложного четырехмерного фрактала - просчитать ее, кстати, также невозможно было без суперкомпьютеров), движущемся с достаточно высокой скоростью (не менее 0.05 с), возникает макротуннелирование виртуальных частиц от входа к выходу канала. Причем, благодаря фрактальной природе канала (очень упрощенно представляющего собой коническую спираль, состоящую из конических спиралей, состоящих из... - и так до бесконечно малых величин), охватить удается все (в математической модели) или почти все (в ее практической реализации) длины волн и, таким образом, не просто создается перепад давлений между входом и выходом канала, но и вакуум перед входом становится абсолютно пустым - лишенным даже виртуальных частиц. В результате чего возникает новый эффект - область пустого пространства перед входом канала - или носом корабля, через который канал проходит насквозь - просто сжимается. И корабль, летящий через такое пространство, с точки зрения внешнего наблюдателя может превысить скорость света.

Это не было "гиперпространством", вожделенным фантастами и так и не открытым физиками; корабль оставался в обычном континууме, лишь до некоторой степени деформируя его перед собой. С точки зрения наблюдателя на борту он по-прежнему двигался с досветовой скоростью - но длина его пути сокращалась. Не в разы, всего лишь на проценты, и тем не менее, расстояние в 150 световых лет такой звездолет мог покрыть всего лишь за столетие с небольшим по земному и кэйлианскому времени.

Эксперименты подтвердили правильность изложенной в Послании теории и практическую возможность постройки корабля (пришлось, впрочем, решить несколько весьма непростых инженерных проблем, относительно которых Послание не давало никаких советов - был ли это еще один тест, или кэйлиане сами не знали решения и именно поэтому слали к звездам радиосигналы, а не звездолеты?) После этого идея отправки экспедиции на Кэйли вызвала энтузиазм практически по всей планете - несмотря ни на крайнюю дороговизну проекта (собственно, международный состав миссии определялся не только политическими соображениями, но и тем фактом, что ни одна страна, даже Китай, не потянула бы постройку звездолета в одиночку), ни на то, что результатов миссии пришлось бы ждать более двух веков (впрочем, успехи медицинских нанотехнологий и нейрокибернетики позволяли надеяться если не победить смерть окончательно, то, по крайней мере, очень существенно увеличить продолжительность жизни землян уже в близкой перспективе). Хотя нашлись у проекта и противники, и это были не только разного рода сектанты и религиозные ортодоксы, считавшие инопланетян бесами (уже хотя бы потому, что кэйлиане, ведшие, судя по всему, полуводный образ жизни, явно не были созданы по тому же образу и подобию, что и люди), но и те, кому во всей этой истории мерещилась некая грандиозная ловушка. "С чего эти типы рассылают по космосу бесплатные рецепты, как построить корабль и прилететь к ним? Если им просто охота пообщаться, почему не прилетят сами? Бесплатный сыр бывает знаете где?" Внятно конкретизировать, в чем именно тут может заключаться опасность, они, впрочем, не могли. Допустим, зловредные кэйлиане хотят заманить к себе земных астронавтов, чтобы... что? Выбить из них военные тайны и устроить вторжение? Во-первых, наивно ожидать, что группа первого контакта будет состоять из носителей стратегических секретов, во-вторых, любые секреты все равно устареют за двести с лишним лет, в-третьих, даже строительство одного туннельного корабля - дорогое удовольствие, во сколько же обойдется флот столь гигантский, что способен завоевать целую планету, в-четвертых, зачем кэйлианам это вообще могло бы понадобиться? Их звезда, спокойная, как и Солнце, в ближайший миллиард лет не грозила им никакими неприятностями, с их планетой тоже вряд ли могло что-то случиться, добывать какие-либо ресурсы за сто пятьдесят световых лет от родного мира бессмысленно, тем более имея под боком сотни других планет Гиад - так ради чего затевать столь безумную авантюру, результаты которой непредсказуемы, а возможная выгода даже в случае победы крайне сомнительна? Земля не была бы комфортным местом для завоевателей - отличающийся состав атмосферы, слишком большая гравитация, слишком жарко, биохимическая несовместимость с местной флорой и фауной и, как следствие, невозможность пользоваться местной пищей...

Этого они пока не знают, отвечали параноики. И вторжение может быть вовсе не таким, как в бульварной фантастике прошлого века. Никаких армад звездных дредноутов. Вернется наш же собственный корабль с нашим экипажем - только астронавты будут тайно заражены вирусами. Или подменены клонами. Или им просто промоют мозги. И они запустят некий лавинообразный процесс, который погубит человечество и подготовит Землю к прибытию захватчиков. Или даже не к прибытию. Может, они сами и не собираются никуда вторгаться, а просто хотят зачистить весь окружающий космос от возможных соперников, которые когда-либо могли бы вторгнуться к ним. Или им так велит их религия. Откуда мы знаем, какой логикой руководствуются инопланетяне?

Это тоже бульварная фантастика, отвечали сторонники контакта. Очевидно же, что вернувшаяся с чужой планеты экспедиция пройдет полное медицинское обследование и карантин. Уже сейчас нанозонды способны изучить чуть ли не каждую клетку в человеческом теле, а через двести лет и подавно. Никакие сюрпризы невозможны.

Никогда не говори "никогда", угрюмо возражали им. Когда речь идет о безопасности всего человечества, мы не можем пренебрегать даже самой ничтожной вероятностью. Если даже и строить этот корабль - хотя лучше бы потратить деньги на что-нибудь более полезное - то лететь на нем следует не на Кэйли, а куда-нибудь в противоположном направлении.

Разговорами дело не ограничилось. Были акции протеста и уличные беспорядки. Были даже попытки терактов. Тем не менее, ведущие страны мира поддержали идею контакта. После всех войн и политических потрясений первой половины XXI столетия человечество остро нуждалось в позитивной объединяющей идее... Звездолет "Добрая воля" был построен. Тысячи ученых по всему миру мечтали занять место на его борту, но корабль был рассчитан лишь на 32 человека. 5 членов собственно летного экипажа - пилоты и инженеры, трое дипломатов - от Европы, Америки и Азии, остальные - ученые в различных областях, причем многие из них совмещали смежные специальности. Среди отобранных счастливчиков оказались Тайдзи Хасэгава, генеральный конструктор корабля Леонард Блюменберг, создательница первого искусственного многоклеточного организма Инга Гай и добрая дюжина нобелевских лауреатов и номинантов.

К началу 2069 все уже было, в принципе, готово, но старт символично назначили на 21 июля - столетнюю годовщину первой высадки человека на Луну. Церемонию отлета корабля с околоземной орбиты - где он и был построен, ни по своим размерам, ни по конструкции не годясь для взлетов и посадок в атмосфере - смотрели почти восемь миллиардов человек.

В течение трех (по бортовому времени) лет полета все шло благополучно - не только в плане работы бортовых систем, но и в плане психологического состояния столь разношерстного экипажа, запертого в очень небольшом по сути объеме (несмотря на все старания конструкторов обеспечить астронавтам максимум комфорта и хоть какие-то возможности для уединения) , да еще и - за исключением везунчиков-теоретиков, способных заниматься любимым делом и во время полета через кубические парсеки пустоты - оторванного от привычной работы. Не то чтобы проблем не возникало вообще, но критического уровня они не достигали, да и расторопный доктор Якобсон был начеку. Наконец звездолет, уже не разгоняющийся, а тормозящий (заставить туннельный двигатель работать в режиме торможения было, кстати, одной из самых сложных задач при конструировании "Доброй воли"), приблизился к цели настолько, чтобы принимать передачи с Кэйли. Не направленные передачи - инопланетяне не могли знать о прибытии гостей, экипаж планировал сообщить о себе с более близкого расстояния - а обычный радиоэфир.

Но планета молчала. Во всем диапазоне радиочастот. То есть, разумеется, на "Доброй воле" принимали ее естественные излучения, порождаемые солнечным ветром в ионосфере и тектоническими процессами - но ничего похожего на осмысленные сигналы.

Поначалу это не вызвало особенно серьезного беспокойства - или, точнее, таковое не высказывали вслух. Общепринятой стала версия, что кэйлиане просто больше не используют радиосвязь в своих повседневных нуждах - во всяком случае, такую, сигналы которой попусту уходят в космос. Возможно, они отдают предпочтение оптическому диапазону в сочетании с кабельными сетями. Или вообще открыли какой-то новый физический принцип. Тем не менее, сигналы с "Доброй воли" - на той же частоте и том же языке, что и исходная кэйлианская передача - были посланы на планету. И остались без ответа.

Чем ближе подходил звездолет к своей цели, тем очевиднее становилось, что с планетой что-то не так. Отсутствие постоянных источников света на ночной стороне - только всполохи гроз и полярных сияний. Тепловая карта на удивление ровная для цивилизованной планеты - особенно холодной, где крупные поселения должны выделяться достаточно контрастно на общем фоне, но немногочисленные выделявшиеся точки, напротив, были слишком горячи для городов - по всей видимости, это были вулканы...

Наблюдения в оптическом диапазоне практически ничего не давали из-за густой облачности, постоянно покрывающей бОльшую часть Кэйли. И тем не менее, когда "Добрая воля" приблизилась достаточно, кое-что ее команда все же увидела. Не на самой планете. В окружающем ее пространстве.

Спутники. Их было очень много - настолько, что они образовывали вокруг планеты некое подобие кольца, уменьшенной копии того, что окружало газовый гигант. Поначалу, собственно, это кольцо и сочли таким же естественным, образованным космической пылью и мелкими метеоритами. Но нет. Спектральный анализ показывал, что это не могут быть метеориты, даже металлические. Сочетание элементов было совершенно не характерным для естественных тел.

Но какая цивилизация станет запускать на свою орбиту сотни тысяч аппаратов, большинство которых по размеру меньше теннисного мяча? Разве это не приведет к столкновениям? И почему они не проявляют совершенно никакой активности?

Ответ напрашивался. И дальнейшее сближение с планетой его подтвердило.

Это были обломки. Большая часть - раздробленные чуть ли не в пыль, возможно, что и в результате многочисленных столкновений друг с другом (как показывает моделирование, при изначальном движении по разным орбитам обломки в конце концов выстраиваются в одной плоскости). Некоторые - достаточно крупные, включая и, по всей видимости, целые аппараты, внешне не пострадавшие. Но все - мертвые. Околокэйлианское космическое пространство представляло собой огромное кладбище.

И если раньше в разговорах о причинах молчания планеты оптимистические версии все чаще сменялись мрачными гипотезами о природной катастрофе, то теперь истина стала ясна окончательно.

Война. Планетарная война на уничтожение. Причем, по всей видимости, не с внешним врагом, вторгшимся из космоса - в этом случае на планете обнаружились бы поселения либо прежних, либо новых хозяев - а между самими кэйлианами. О причинах можно было лишь догадываться - Послание не содержало сведений о количестве кэйлианских государств и их социальном устройстве, не говоря уже о том, что с момента его отправки на Кэйли прошло без малого три столетия. Большинство экспертов сочло как-то само собой разумеющимся, что цивилизация, достигшая технологии межзвездных полетов, научилась урегулировать внутренние конфликты. Может быть - как полагали параноики - она и могла представлять опасность для других, но для себя самой.

Как выяснилось, большинство в очередной раз оказалось неправо. И теперь ученым "Доброй воли", прибывшим для установления дружбы и сотрудничества с другой цивилизацией, оставалось лишь анатомировать ее останки и попытаться реконструировать картину ее гибели.

Если там еще было что анатомировать. Уже ясно было, что война едва ли могла быть ядерной - экология планеты, судя по всему, не пострадала. Значит, или биологическое оружие, или - наиболее страшное и наиболее вероятное - нановойна. Орды крошечных самовоспроизводящихся нанороботов, разбирающих противника на атомы. По сути, та же смертоносная эпидемия, только не биологическая и уничтожающая не только живых существ. Особенно если в программе нанороботов возникли сбои, и они пошли вразнос. В этом случае они могли превратить в пыль - и в собственные тела - все, что когда-то создал разум в этом мире. Тогда от кэйлианской культуры не осталось совсем ничего, а высадка на планету - если питаемые энергией солнца и недр нанороботы до сих пор активны - представляет собой крайнюю опасность.

Тем не менее, проверить и эту гипотезу было необходимо - разумеется, со всей возможной осторожностью. Сначала запустить беспилотные зонды...

Но сделать это они не успели. И осторожность не помогла. Они считали, что опасность грозит им только внизу. И в любом случае они все еще имели слишком большую скорость и не могли просто отвернуть, не пройдя вблизи планеты. Но, когда они еще приблизились к Кэйли, один из спутников, который они считали давно мертвым, ожил и нанес удар.

"Добрая воля" была исключительно надежным кораблем. Она могла выдержать даже достаточно близкий взрыв водородной бомбы, учитывая, что ударной волны в вакууме нет, тепло хорошо рассеивается с расстоянием, а от радиации и электромагнитного импульса внутренние помещения звездолета были экранированы весьма основательно. Но боевой спутник давно мертвой цивилизации и не стремился уничтожить врага (всякий, не подтвердивший, что он свой - враг!) физически. Просто превратить в еще один бесполезный кусок металла, полимеров и композитов. Выжечь внешние сенсоры и внутреннюю электронную начинку.

Вероятнее всего, именно так и шла эта война - ордами нанороботов на планете командовали находившиеся вне пределов их досягаемости автономные, способные к саморемонту и самосовершенствованию беспилотные спутники. Но спутники тоже были уязвимы - для других спутников. Поначалу в борьбе друг с другом они использовали все средства вплоть до банального тарана, но быстро идущая в таких условиях киберэволюция пошла по пути совершенствования средств радиоэлектронной борьбы. Зачем тратить энергию на уничтожение вражеского спутника, если достаточно лишить его способности принимать и передавать информацию? Способность затаиваться, "притворяясь мертвым", тоже, очевидно, стала одной из стратегий выживания. В результате война в космосе могла затянуться на многие годы после того, как оставшиеся без пастухов - или с подмененными пастухами - нанороботы уничтожили всю разумную жизнь на планете. И вот теперь посланцев Земли угораздило встретиться с победителем в этом войне. С последним. Самым совершенным. Не знающим о том, что его сохраненная в боях со всеми прочими кибернетическая жизнь и миссия, ради которой он вел эту борьбу, уже давным-давно не имеют смысла.

Мощные лазеры навсегда ослепили все внешние датчики звездолета в доли секунды, но электромагнитный импульс не имел шансов проникнуть сквозь экранирующую обшивку, если бы... если бы не эффект макротуннелирования. На тот момент, когда кэйлиане отправляли свое Послание, они умели вызывать его лишь в очень специфических условиях туннельного двигателя. Но, очевидно, в последующие годы их наука не стояла на месте.

Возможно, она продолжала развиваться даже после того, как они сами исчезли.

Так или иначе, поле проникло сквозь стены корабля, превратив внутренность "Доброй воли" в подобие гигантской микроволновки. Практически вся электроника, которой был напичкан звездолет, была выжжена в тот же миг.

Включая нейроимпланты и нанороботов в мозгах и телах экипажа.

Само по себе это не было смертельно - сгоревшие элементы убили лишь сотни тысяч из сотни миллиардов нервных клеток. БОльшая часть команды погибла не от этих точечных ожогов, а от того, что сами их мозги - лучшие мозги Земли - сварились, как курица в печке. Некоторые умерли сразу, другие, ослепшие и в значительной мере утратившие рассудок, в течение следующих дней; степень поражения зависела от того, кто в каком помещении корабля оказался в момент удара. Двое - Хасэгава и Инга Гай - могли выжить физически, но их разум был разрушен необратимо, и даже если бы по возвращении на Землю удалось регенерировать нервную ткань, их личности больше не существовали. Посоветовавшись с единственным оставшимся в живых врачом, Локхарт, ставший единственным командиром на борту, принял решение об эвтаназии.

Но это было уже потом, а тогда, сразу после удара, Локхарт и Шрамм, терзаемые страшной головной болью, корчащиеся в приступах рвоты, в буквальном смысле потерявшие ориентацию, под крики и стоны товарищей каким-то чудом сумели добраться до рубки - единственного теперь места, откуда еще можно было управлять кораблем - и практически на одной лишь интуиции, без электроники, без данных внешних сенсоров (кроме гравитационных датчиков) сумели выполнить маневр ухода. Выключив тормозной двигатель, изувеченный корабль промчался над Кэйли без выхода на орбиту, затем описал гиперболическую петлю в поле тяготения газового гиганта и ушел обратно в глубокий космос.

Управлять с помощью кнопок и рычагов вместо привычных мысленных команд - хотя пилоты и делали это на тренировках - было все равно что ходить, переставляя руками ставшие непослушными и утратившие чувствительность ноги. Но главной проблемой было, конечно, не это. Одно дело - выполнить вручную маневр в гравитационном поле близкой планеты и совсем другое - проложить обратный курс к Земле, отстоящей на 150 световых лет. Сделать это без компьютеров было бы невозможно в принципе. К счастью, помимо уничтоженной электроники, на борту оставалась не пострадавшая фотоника - системы, в которых информация передается в виде оптических сигналов по непроводяшим световодам. Но таких систем было меньшинство, в основном - как раз резерв на случай аварии, и, как это часто бывает с аварийными системами, превосходя обычные в надежности, они уступали в производительности. Впрочем, фотонный компьютер все же позволял рассчитать обратный полет, но - в стандартных условиях. Никто, даже генеральный конструктор Блюменберг (он умер через два дня после удара), не планировал, что возвращаться придется вслепую, не имея возможности корректировать курс по звездам и, уже в Солнечной системе, радиосигналам с Земли, а полагаясь исключительно на цифры расчетов. Хватит ли точности? Теоретически должно было хватить, но на практике этого никто не знал. В конце концов, это был лишь второй полет туннельного звездолета в истории (не считая испытаний в пределах Солнечной системы), и первый - тот, что привел их в систему Кэйли - проходил в штатных условиях с постоянным наблюдением звездных ориентиров...

И все-таки они долетели.

Ну, почти.

Они достигли окрестностей Земли. Теперь оставалось попасть вниз живыми. Притом, что "Добрая воля" в принципе не предназначалась для полетов в атмосфере, не говоря уже о посадках на планеты, а предназначенный для этой цели шаттл оказался заперт в ангаре, поскольку их внешние люки больше не открывались. Поначалу Шрамм предложил попытаться протаранить люк, просто включив двигатели шаттла; это было в самые страшные ранние дни обратного полета, когда память о катастрофе и погибших товарищах была еще слишком яркой, когда пятеро последних выживших только-только приходили в себя после полученных травм и заново - подобно калеке прошлого, учившемуся ходить на протезах - привыкали жить без нейроимплантов. И все же уже тогда они планировали все детали своего возвращения - может быть, чтобы подбодрить себя, а может, чтобы убедиться, что продолжать борьбу за жизнь вообще имеет смысл. Идея Шрамма, однако, выглядела сомнительной. Во-первых, никто (по крайней мере, из выживших) не знал, что будет, если включить мощный маршевый двигатель шаттла, предназначенный для взлета с планеты, прямо в ангаре. Предельно компактный ангар и сам челнок на это рассчитаны не были, в норме (при открытом люке, разумеется) шаттл выбрасывала наружу электромагнитная катапульта (ныне неработоспособная), и она же, сменив полярность, затягивала обратно при возвращении. Во-вторых, что еще важнее, никто не знал, какие повреждения может получить при таране наружная теплозащита шаттла, столь необходимая при спуске в атмосферу. Когда при входе в плотные слои на скорости в двадцать Махов корпус раскалится до звездных температур, даже крохотная брешь в защите может стать роковой.

И тогда Шрамм предложил идею, на первый взгляд, еще более безумную, чем таран.

Направить "Добрую волю" в атмосферу по траектории, вызывающей максимальный нагрев при перегрузке, которую еще может выдержать экипаж. Перед входом в атмосферу занять места в шаттле. И просто ждать, пока звездолет разрушится и освободит заключенный внутри него челнок. Последний, возможно, и будет при этом поврежден, но это произойдет уже на значительно меньшей высоте и скорости, чем если бы он спускался с орбиты самостоятельно - а значит, он должен выдержать.

Троих оставшихся членов команды, которые не были пилотами, эта идея привела в ужас. Тем не менее, расчеты показывали, что это может сработать... точнее, что это должно сработать. В какой именно момент атмосфера разрушит раскаленный корабль, сказать заранее было нельзя. Но с вероятностью 89% это должно было произойти на высоте не менее 8 км. С вероятностью 99.8% - до достижения минимальной высоты (порядка километра), с которой шаттл еще успевал перейти из пикирования среди обломков в управляемое пологое планирование.

Оставались, конечно, еще 0.2%. Плюс точность моделирования. Плюс не поддающаяся прогнозу вероятность, что обломки звездолета все же нанесут критические повреждения шаттлу.

Тем не менее, волею командира план был принят. Лучшего у них все равно не было. Хотя они до последнего надеялись, что воплощать его в жизнь не придется. Что, если им только удастся добраться до Солнечной системы и Земли, их заметят и спасут.

Но увы.

- К тому же, - добавил Лохкарт после паузы, повисшей после его слов, - чем дольше мы тут крутимся вслепую, тем выше шанс столкнуться с каким-нибудь космическим мусором. Даже если на Земле все в порядке, на этих орбитах его может мотаться достаточно - в основном, конечно, мелкий и неопасный для нас, но не только. А уж если его... давно не убирали...

- Или что-то может счесть таким мусором нас, - сумрачно заметил Вельо.

- Тоже не исключено, - согласился капитан. - А поскольку послать сигнал "свой-чужой" мы не можем...

- В атмосфере нас могут атаковать еще вернее, - возразил де Сегюр. - Неизвестно чей корабль, пикирующий кому-то прямо на голову...

- Если наши расчеты верны, обломки упадут в Атлантический океан, - устало произнес Локхарт. Этот спор возникал уже не в первый раз.

- Если верны. И откуда мы знаем, что там теперь в Атлантическом океане. Может быть, плавучие города. У кэйлиан ведь были плавучие города...

- То кэйлиане, - возразил Вельо; он, похоже, пребывал в таком состоянии, когда все равно, с кем спорить, лишь бы спорить. - Они же амфибии... были.

Корабль дрогнул, и на тридцать секунд вернулась тяжесть. Это компьютер, запрограммированный Шраммом, дал тормозной импульс для схода с орбиты. Затем опять вернулась невесомость; даже если бы обзорный экран в рубке работал и показывал Землю, визуально астронавтам казалось бы, что ничего не изменилось. Но на самом деле звездолет больше не скользил по бесконечной окружности, а падал на планету с пятисоткилометровой высоты. Падал по пока еще пологой траектории, тем не менее, финал отныне был неотвратим: "Добрая воля" была обречена, и существовать ей осталось не более полутора часов.

В отношении остатков ее экипажа никакой уверенности не было.

- Идем в шаттл, - Локхарт поднялся из кресла.

Щелкая гекконитовыми подошвами, позволяющими ходить в невесомости за счет силы Ван-дер-Ваальса, они покинули рубку и двинулись по коридору. Якобсон шел последним, оглядываясь по сторонам. Однако на пороге ангара Локхарт задержался, пропуская остальных вперед.

- Покидаете корабль последним? - понимающе произнес психолог.

- Как положено, - кивнул Локхарт. - Хотя на самом деле ничего возвышенного в этой традиции нет. По морскому праву владельцем брошенного судна становился первый, кто поднимется на его борт. Вот капитан и должен был проследить, чтобы никакой ушлый матрос или пассажир, дождавшись, пока все офицеры покинут корабль, не провозгласил себя его владельцем. Конечно, если корабль все равно тонул, особого значения это не имело, но если он все-таки оставался на плаву, компания-владелец судна не желала получить подобный сюрприз. Не наш случай, да. И случайно забыть кого-то из пяти человек мы тоже не можем. Но все равно, устав велит мне за этим проследить. Хотя, формально говоря, мы все еще остаемся внутри корабля. Но из шаттла мы уже не сможем им управлять.

Само собой, до катастрофы это было возможным.

- А вы, доктор? - продолжал полковник. - Я заметил, как вы смотрите по сторонам. Проверяете, везде ли мы погасили свет?

Это была, разумеется, шутка - никакого смысла отключать все еще работающие системы звездолета не было.

- Мне жаль "Добрую волю", - просто ответил Якобсон. - Все-таки почти семь лет она была нашим домом... хотя кое-кому и казалась тюрьмой, особенно на обратном пути. Но она была хорошим кораблем, и не ее вина, что... В какой-то мере я даже чувствую себя предателем. Она, получившая тяжелые раны, все же спасла нас - хотя бы нас пятерых - а мы обрекаем ее на смерть. Скажете - глупо испытывать такие чувства к неодушевленному предмету?

- Глупо или нет - вам виднее, вы у нас психолог. Лично я летаю с пятнадцати лет... в космосе - с двадцати шести... и у меня никогда не возникало желание одушевлять машины. Или домА, если уж на то пошло. Мне всегда было легко уходить, даже когда я знал, что это - навсегда. А иначе я бы, очевидно, так и остался на Земле.

- Вы холостяк, - кивнул Якобсон. - А я ради участия в этой экспедиции бросил жену и дочку. Само собой, ведь сделать ребенка может каждый, а вот установить контакт с другой цивилизацией...

- Может быть, они еще живы, - заметил Локхарт.

- Даже если так - что они помнят обо мне через двести с лишним лет? - развел руками доктор. - Самое смешное, что все мои профессиональные знания не позволяют ответить на этот вопрос. В наше время по столько не жили.

- Ладно, доктор. Не знаю как насчет двухсот лет, но если мы хотим пережить ближайшие два часа, нам пора занять места в шаттле.

- Да, конечно. Простите, полковник, я, кажется, и в самом деле попытался переложить на вас свои профессиональные обязанности. Знаете анекдот: психиатр спрашивает у пациента, какая у того профессия. Тот отвечает - "Я психиатр". "А почему вы не поможете себе сами, коллега?" "Я слишком дорого беру!"

Беседуя таким образом, они вошли в ангар, и люк за ними закрылся.

Салон челнока был, разумеется, рассчитан на 32 места, включая пилотское; при этом полному составу экипажа, облаченному в скафандры, здесь было бы тесновато, но подобное неудобство при проектировании сочли вполне приемлемым для полета, длящегося, максимум, несколько десятков минут. Пятеро, однако, могли разместиться здесь более чем просторно. Но Шрамм - теперь, на шаттле, командовал он - велел остальным четверым сесть рядом друг с другом в середине салона.

- Для оптимальной центровки, - понимающе кивнул де Сегюр.

- Да, - ответил пилот, - а еще на случай, если мы начнем кувыркаться. Тогда, чем дальше от центра вращения, тем хуже.

"Если мы начнем кувыркаться вместе с "Доброй волей", нам это не поможет", - подумал Локхарт, но не стал говорить этого вслух. Действительно, такая опасность была серьезной - как поведет себя в атмосфере построенный без всякой мысли об аэродинамике звездолет, сказать определенно, при тех куцых средствах для компьютерного моделирования, которые у них остались, было невозможно. Особенно когда он начнет разрушаться. Изначально маневровые двигатели развернули корабль таким образом, чтобы перегрузка при входе в атмосферу, которая на пике должна была превысить 10g, действовала на сидящих в челноке людей в наиболее комфортном направлении "грудь-спина". В этом положении тренированный человек - а все они поддерживали себя в форме на всем протяжении полета - способен переносить такую перегрузку без вреда для себя несколько минут. Но уже направление "спина-грудь" чревато отслоением сетчатки, "голова-ноги" оставляет мозг без кислорода, а "ноги-голова" - самое худшее для человека направление перегрузки - при 10 g означает не только мгновенную потерю сознания, но и, весьма вероятно, кровоизлияние в мозг. Конечно, противоперегрузочные скафандры будут стараться вовсю, сдавливая тело таким образом, чтобы поддерживать нормальное кровообращение и дыхание, но они обеспечат лишь частичное облегчение. Кресла шаттла, правда, могли поворачиваться так, чтобы поддерживать оптимальное направление перегрузки - но не на 360 градусов. Если бы каждое кресло поместили в этакий отдельный свободно вращающийся шар, это слишком увеличило и утяжелило бы челнок. Его конструкторы предусматривали возможность резких нештатных маневров при посадке, но не кувыркание по всем осям. Тем более - внутри ангара вместе со звездолетом...

Двое оставшихся в живых пилотов, Локхарт и Шрамм, знали это с самого начала, но не говорили остальным. Выбора все равно не было. Более щадящий режим спуска с меньшими перегрузками не обеспечивал достаточной вероятности, что звездолет разрушится раньше, чем врежется в землю или воду.

Локхарт занял место в середине вместе с остальными, ибо помогать Шрамму при спуске он не мог. Пилотское кресло - панель управления крепилась к его подлокотникам, при необходимости поворачиваясь вместе с ним - было на шаттле только одно. Считалось, что тройного резервирования - основной компьютер, фотонный компьютер и пилот-человек - более чем достаточно, и второй пилот-человек не нужен. Основного компьютера у них больше не было. Фотонный без проблем посадил бы челнок в штатном режиме, но он не был рассчитан на ситуацию, когда из нулевой скорости внутри ангара шаттл внезапно окажется на сверхзвуковой, летящим в нестандартной конфигурации - хорошо если не хвостом вперед - среди обломков звездолета. Потом, когда полет стабилизируется - если Шрамму это удастся - можно будет отдать управление фотонному автопилоту. Но самый опасный и ответственный участок все же придется взять на себя человеку.

Человеку, который в последний раз пилотировал в атмосфере - в реальности, а не на симуляторе - семь лет назад. А без нейроимплантов - вообще никогда.

Но выбора все равно не было. Сам Локхарт был, разумеется, не в лучшем положении, и при этом у Шрамма налет в атмосфере был все-таки больше.

Да, с самого момента катастрофы едва ли не все их действия определялись этой мантрой: "выбора все равно не было". Впрочем, только ли с момента катастрофы? На самом деле выбора у них не было со времени старта. Они были обречены с самого начала этой злосчастной экспедиции, хотя и не знали об этом... Или даже еще раньше - с момента, когда подали заявки на участие? На каждое место на борту претендовали многие сотни желающих, но разве они победили в конкурсе случайно? Разве их победа не была предопределена достижениями каждого из них?

К черту эту философию о свободе воли, одернул себя Локхарт. Он понимал, отчего его тянет на такие мысли: он всегда был человеком практического действия, а вот теперь оказался в роли простого пассажира, вверившего свою жизнь в чужие руки. И все же в самой глубине души он был рад, что ответственность, лежавшая на нем на протяжении всего этого проклятого пути - особенно пути назад - сейчас лежит на ком-то другом. Хотя, скажи ему об этом Якобсон, он, вероятно, стал бы это отрицать.

Шаттл, в отличие от звездолета, не был слеп - у него имелось лобовое стекло, хотя на самом деле, конечно, это было не стекло, а сверхпрочный прозрачный полимер, способный выдержать звездные температуры и прямое попадание бронебойного снаряда (или фрагмента космического мусора, ничуть не менее разрушительного при своей скорости). Но пока что через это окно видна была лишь внутренность ангара. Единственным прибором, сообщавшим полезную информацию - до тех пор, пока челнок не освободится - были теперь часы.

Перегрузка пришла практически в рассчитанное время, навалившись не мгновенно, но быстро. Что ж, стало быть, высоту они вычислили лишь с небольшой погрешностью. Шрамм поспешно - настолько позволяли стремительно тяжелеющие пальцы - ввел эту погрешность в фотонный компьютер. Как все-таки неудобно делать это руками, а не мысленной командой - особенно в таких условиях... К тому моменту, как он закончил с этим, его тело уже весило тонну. Руки превратились в штанги, сердце с трудом проталкивало по сосудам пять литров жидкости, куда больше похожей на ртуть, чем на кровь, а на груди и животе словно уселась футбольная команда, которую приходилось приподнимать всякий раз, чтобы сделать вдох. И это было еще не самым худшим.

Их развернуло - довольно жестко, но в пределах, которые позволяли компенсировать кресла. Затем больше минуты сохранялось устойчивое положение, и оба пилота почти поверили, что буравящий атмосферу корабль все же вошел в аэродинамически равновесную фазу установившегося полета. А затем их начало болтать.

Каждый поворот корпуса на такой скорости воспринимался, как удар о бетонную стену - или, точнее, бетонной стеной. Скафандры и амортизаторы кресел делали, что могли - но при таких резких перепадах направления перегрузки они могли не так уж и много. Кресла отклонялись на максимально предусмотренные углы и бились об ограничители.

В какой-то момент гибнущий звездолет вновь поймал устойчивое положение, но теперь вектор тяжести, даже при полностью отклоненных креслах, был направлен от головы к ногам людей, лишь немного отклоняясь вправо и вперед. Перед глазами у Локхарта все залило чернотой, но сознание пока еще сохранялось. Голова беспомощно упала вперед и вбок, почти коснувшись лбом забрала шлема, щеки, казалось, оттянуло куда-то к плечам, а в нижней части тела - особенно в ногах - несмотря на все компенсационные усилия скафандра, росла тупая боль от давления крови. Полковник не сомневался, что Шрамм тоже уже ничего не видит. Впрочем, к тому моменту, когда корабль разрушится, перегрузка уже должна уменьшиться - но успеет ли Шрамм, особенно если сейчас он все же потеряет сознание, прийти в себя и стабилизировать челнок? Может, все же стоило послушать де Сегюра - еще несколько суток на орбите ничего бы не изменили. Вот именно - ничего... рано или поздно все равно пришлось бы делать то, что они делали сейчас. Даже не имея никакого понятия, что творится на Земле, Локхарт был уверен - помощи извне они бы не дождались. Так что не было смысла откладывать неизбежное - чем бы оно ни кончилось.

Может быть, все эти мучения - лишь для того, чтобы совершить мягкую посадку посреди радиоактивной пустыни. Или прямиком в "серую слизь" нанороботов. Но в любом случае...

Додумать Локхарт не успел. Сознание оставило его за несколько секунд до того, как от звездолета оторвало довольно-таки крупный фрагмент, вновь изменив его аэродинамику. Корабль перекувырнуло на 180 градусов, и кровь, отлившая к ногам, теперь тараном ударила в голову. Люди отправились из блэкаута прямиком в редаут1, не приходя в сознание.

Шрамм пришел в себя от дикой головной боли. Когда-то он принадлежал к числу счастливчиков, у которых ни разу в жизни не болела голова, и впервые он познакомился с этим состоянием на тренировках как раз во время отрицательных перегрузок. Впрочем, те перегрузки были заметно слабее. Хотя сейчас тоже никак не могло быть минус 10 g, иначе он ни за что бы не очнулся... видимо, корабль все-таки затормозился уже достаточно и теряет скорость не так быстро...

Скорость. Торможение. Давление, разрывавшее его голову, не давало соображать, но в сознание все же пробилась мысль: звездолет должен был разрушиться, пока температура и перегрузка высоки... а значит, скорость - еще велика... если же это не произошло... а может, они уже падают в шаттле?! Какая высота?! Почему ничего не видно?

Затем он сообразил, что красная пелена, затмевающая ему обзор - это не только следствие прилива крови к глазам. Кровью был залит изнутри весь его шлем. Кровью из носа, из ушей... хорошо если не из глаз... Впрочем, лопнувшие сосуды сыграли и свою положительную роль, помогая стравить давление. Шрамм понял, что его руки безвольно висят, вытянутые над головой. С усилием, словно подтягиваясь, он поднес их к голове... с трудом, до и дело промахиваясь пальцами в перчатках - хотя столько раз проделывал это на тренировках - отыскал и повернул защелку и откинул шлем назад. Сквозь сквозь все еще заливавший глаза красный туман различил трапецевидный силуэт лобового стекла. За ним была сплошная чернота. Ночь? Нет, какая, к черту, ночь... они должны приземлиться на дневной стороне. Если света нет, значит... значит, они все еще в ангаре. Электричество отрубилось... возможно, и от самого звездолета уже осталось не так много. Но ангар все еще цел и по-прежнему удерживает челнок в плену. Какая высота? Черт побери, какая высота?

В самом челноке электричество работало. Ровно светились индикаторы приборной панели. Шрамм быстро отыскал взглядом дисплей, на котором отображалась рассчитанная высота - разумеется, рассчитанная лишь предположительно, исходя из времени падения и представления о том, какой должна быть их скорость и траектория... представления, которое при неуправляемом полете на разрушающемся корабле может дать черт знает какую погрешность. Но даже эти данные он так и не смог прочитать: цифры двоились и плавали перед глазами. Можно переключиться на аналоговый режим, эмулирующий циферблат со стрелками, но как это сделать, Шрамм не мог вспомнить. Само собой, в нормальных условиях он проделал бы это мгновенно, но при такой перегрузке и разрывающей череп боли голова совершенно отказывалась соображать. Тогда Шрамм посмотрел на табло секундомера, отсчитывавшего время пикирования - там цифры были крупнее. Понадобилось еще несколько секунд, чтобы понять: то, что он увидел - много это или мало? Проклятье, кажется, много... они уже должны были освободиться! До земли, то есть воды, в лучшем случае несколько километров - а то и сотни метров! Похоже, план не сработал, ангар оказался слишком прочным - надо вырываться своими силами. Как они расположены? Они тормозят головой вперед, но траектория падения не вертикальная, значит, нос направлен под довольно крутым углом... куда? Вверх или вниз? Вверх или вниз? А, к черту, нет времени думать! Он врубил зажигание маршевых двигателей, но вывел оба РУДа2 вперед лишь на четверть. Нужно просто протаранить заклинивший люк, а не срываться с места с полной тягой, предназначенной для взлета с планеты - особенно если их нос смотрит все-таки вниз...

Послышался рев, корпус завибрировал, багровый свет озарил погруженный во мрак ангар - но шаттл не двинулся с места. Не задумываясь - некогда! - Шрамм передвинул РУДы вперед до упора. Лишь уже проделав это, он сообразил, что, очевидно, захваты, удерживавшие челнок во время всех его кувырканий, не освободили шаттл из-за нарушения электроснабжения ангара. Хватит ли мощи двигателей, чтобы вырваться из этих объятий, удержавших трехсоттонный челнок при разнонаправленных десятикратных перегрузках? В течение нескольких секунд, показавшихся Шрамму минутами, в стремительно раскаляющемся от хлещущего из дюз пламени ангаре продолжалось противоборство; затем, вероятно, температура ослабила не рассчитанную на такое конструкцию, и шаттл со скрежетом вырвался из захватов, обдирая теплозащитную обшивку. В следующую же долю секунды его нос с легкостью вышиб внешний люк, и в кабину хлынула синева. Но не синева неба, на которую рассчитывал Шрамм, а синева моря. Моря, ставшего стеной впереди и сверху. Шаттл все-таки оказался в положении носом вниз и назад, и теперь вся мощь двигателей, рассчитанных на преодоление планетарной гравитации, вдвое превосходящей земную, швырнула его навстречу совсем уже близкому океану.

Шрамм резко убрал РУДы до нуля, но это уже не могло спасти. До воды оставалось меньше километра - достаточно, чтобы выйти из пике, да еще и перевернутого, на легком самолете, но не на трехсоттонной махине. Если бы ангар, из которого они вырвались, висел в воздухе неподвижно или падал туда же, куда смотрел нос шатлла, спасение было бы невозможно. Однако траектория падения "Доброй воли" (или того, что от нее осталось к этому моменту) была почти перпендикулярной продольной оси челнока, и едва нос шаттла вырвался из ловушки, в него ударил "сверху" мощный поток встречного воздуха. Этот поток развернул нос еще дальше назад, давая Шрамму шанс выполнить полубочку - как все-таки медленно ворочается эта громадина, казавшаяся маленькой лишь в ангаре огромного звездолета! - а затем, все же развернувшись брюхом в сторону земли и летя практически плашмя, при совершенно закритическом угле атаки, снова дать тягу двигателям, перейти из парашютирования в пологое пикирование и, если повезет, все-таки выровняться над самой водой...

И у Шрамма почти получилось.

Почти.

Челнок, уже с задранным носом и работающими двигателями, врезался в воду; ему не хватило каких-нибудь двадцати метров. Несколько тонн воды, мгновенно обратившиеся в пар, разорвали дюзы; шаттл подбросило в воздух, а затем он снова рухнул в океан и скрылся под водой - теперь уже навсегда. Рукотворная комета - изувеченный корпус "Доброй воли" с протянувшимся за ним длинным хвостом раскаленных обломков - обрушилась в океан несколькими милями дальше, породив довольно внушительную волну - все же масса корабля составляла сотни тысяч тонн. Вскоре эта волна прокатилась над местом падения шаттла. Мелкие обломки продолжали сыпаться еще в течение нескольких минут. Затем все стихло и успокоилось. Словно самый грандиозный космический корабль и самый величественный международный проект в истории земной цивилизации никогда и существовал.

Океан выглядел так же, как и за миллион лет до появления человека. Ни единое судно не бороздило его воды; в небе, подернутом дымкой, также не было заметно никаких искусственных аппаратов. Лишь большой серокрылый альбатрос нарезал широкие круги над водой. Нечто привлекло его внимание - и он устремился вниз, туда, где покачивались на воде пять ярких оранжево-бело-желтых предметов. Они были похожи друг на друга, но четыре из них не особо заинтересовали альбатроса - он чувствовал, что они несъедобны. Пятый, однако, источал запах свежего мяса и крови. Альбатрос уселся на его желтую несъедобную часть, приноравливаясь клюнуть розово-красное.

- Кыш, тварь! - Вельо, еще не окончательно пришедший в себя, вяло махнул рукой. Его восклицание так и не вышло за пределы шлема, но жест вынудил птицу недовольно подняться с плеча Шрамма. Альбатрос сделал пару малых кругов, надеясь, что наблюдал последнюю судорогу агонии - но вместо этого четыре плававших в воде несъедобных предмета начали шевелиться все активнее, и хотя единственный интересовавший его пятый по-прежнему не подавал признаков жизни, альбатрос понял, что полакомиться утопленником ему не дадут. Он мог бы возмутиться поведением существ, которые не едят сами и не дают есть другим, но его птичий мозг не был способен давать моральные оценки, поэтому он просто полетел прочь - и вскоре уже был вознагражден, спикировав к воде и вновь взлетев с рыбиной в клюве. После недавнего странного грохота среди совсем не грозового неба всплыло не так уж и мало оглушенной рыбы, так что перспектива остаться голодным альбатросу не грозила.

Астронавты, тяжело откидывая заляпанные кровью шлемы, мутными взглядами окидывали друг друга. Выглядели они ужасно: полностью красные белки глаз, кровавые потеки из носов и ушей, лица, покрытые сеткой лопнувших сосудов. Локхарт зачерпнул рукой в перчатке морскую воду и омыл лицо, машинально отметив, что вода, пожалуй, холодновата для субтропической Атлантики в сентябре. Если, конечно, они действительно приводнились в субтропической Атлантике... Впрочем, сейчас этот холод был только приятен и помогал унять остаточную головную боль.

- Все живы? - хрипло спросил он. - Доложитесь поименно.

Это не было пустой формальностью - если выживший после такой "посадки" помнит собственное имя, это уже хороший признак.

- Луиджи Вельо. Я в порядке.

- Арман де Сегюр. Голова болит, но, полагаю, в целом в порядке.

- Густав Якобсон. У меня, кажется...

- Ох черт, Шрамм! - перебил Вельо доктора, присмотревшись повнимательнее к дрейфовавшему рядом пилоту.

Шрамм не подавал признаков жизни. Автоматическая система спасения благополучно катапультировала его из-под воды вместе с остальными, но она не могла закрыть его шлем. И, хотя раздутый воздухом скафандр удерживал его голову высоко над водой, находившийся без сознания пилот, очевидно, нахлебался воды во время всплытия.

Остальные астронавты подплыли к нему.

- Ох, - бормотал растерянно Якобсон, тщетно пытаясь нащупать пульс на шее пилота, - надо положить его на твердое и выдавить воду из легких, но как это сделать?...

- Спокойно, - велел Локхарт. - Вы трое, приподнимите его и держите горизонтально, чтобы живот был над водой. Лицом вверх, да.

Когда они исполнили это распоряжение, командир поспешно расстегнул большой накладной карман на левом боку Шрамма. Такие карманы были у каждого из них; средства первой помощи, вместе с аварийным запасом пищевых концентратов, находились в правом, но сейчас Локхарту были нужны не они, а инструменты, хранившиеся в левом кармане. Он извлек наружу тонкий электрический щуп, а затем откинул крышку на поясе пилота, под которой прятались системы управления автоматикой скафандра. Они были размещены таким образом, чтобы астронавт при необходимости мог выполнить мелкий ремонт собственного скафандра, но делать это с покачивающимся на волнах чужим телом, плавая рядом с ним самому, было не так-то просто, особенно учитывая, что для задуманного Локхартом требовалась большая точность движений. Времени при этом совсем не было - сколько Шрамм уже провел с водой в легких? Возможно, они уже опоздали...

- Держите его как можно ровнее, - велел командир. Он стянул свою правую перчатку - хотя они и были рассчитаны на высокоточную работу в открытом космосе - и вновь перехватил щуп.

- Что вы хотите сделать? - потерял терпение Вельо.

Локхарт мог бы и не отвечать, но все же процедил сквозь зубы:

- Замкнуть датчик перегрузки...

Датчик нужно было не просто "замкнуть" абы как, а создать у автоматики скафандра впечатление, что на тело вновь действует сильная отрицательная перегрузка. После нескольких тщетных попыток Локхарту это все же удалось. Скафандр раздулся в верхней части, дабы воспрепятствовать притоку лишней крови - это сейчас было совершенно ни к чему, но пульса все равно не было - но, главное, запульсировал, помогая работе легких. Изо рта Шрамма начала выплескиваться вода. Однако пульс и дыхание по-прежнему отсутствовали. Локхарт выдернул щуп.

- Адреналин! - сказал Якобсон.

- Знаю, - ответил Локхарт, разблокируя и нажимая красную кнопку на поясе пилота. Эту возможность конструкторы предусмотрели - прямой впрыск адреналина в сердце без снятия скафандра.

Шрамм дернулся и закашлялся, выхаркивая остатки воды. Остальные приветствовали его возвращение в мир живых радостными восклицаниями.

Еще, наверное, с минуту пилот кашлял и тяжело ворочал налитыми кровью глазами - и, наконец, с трудом прохрипел:

- Зе-эм...

- Да, дружище, - Якобсон положил левую руку ему на плечо, что Шрамм едва ли мог почувствовать сквозь скафандр, - мы на Земле. Вы спасли нас всех.

- Н-н... - замычал пилот, раздраженно мотая головой. Он посмотрел вверх, отыскивая солнце - мутное светлое пятно едва просматривалось сквозь дымку - затем решительно махнул рукой: - Зе-эм... т-т... т-т... - он снова махнул рукой, затем растопырил три пальца.

- Земля в трех милях к западу? - понял Локхарт. Поскольку их головы лишь слегка поднимались над водой, отсюда они могли видеть только океан. Но Шрамм, очевидно, успел разглядеть больше за те краткие мгновения, когда пытался выровнять челнок. Теперь он размашисто кивнул.

Это была, безусловно, хорошая новость. Вероятно, не все из них, радуясь собственному спасению, успели подумать, что могли приводниться посреди открытого океана - но Локхарт успел. Изначальный расчет был на то, что конечная точка траектории окажется вблизи восточного побережья Северной Америки - но точность этого расчета при тех данных, которыми они располагали... Отклонение могло составить сотни миль. Если бы челнок освободился раньше, это было бы не страшно - его двигатели донесли бы их, куда угодно, и даже в планирующем режиме он мог преодолеть значительное расстояние. Но оказаться в воде вдали от берега, пусть даже в не позволяющем утонуть и замерзнуть скафандре... В этом случае их единственным шансом на спасение была бы помощь извне. Но, хотя передатчики их скафандров уже должны были начать автоматически транслировать сигнал бедствия, Локхарту не верилось, что от этого будет толк. Ему, конечно, очень хотелось верить, но интуиция подсказывала иное. Если на Земле еще было кому им помочь, это действительно должны были сделать еще на орбите...

Так что три мили, которые они смогут проплыть самостоятельно - это очень, очень большая удача.

Что, однако, радовало меньше, так это состояние Шрамма.

- Вы не можете говорить? - уточнил Якобсон.

Пилот, пытаясь опровергнуть очевидное, напрягся так, что на висках набухли жилы - но из его рта вырвалось лишь нечто нечленораздельное.

- Успокойтесь, Гюнтер, - мягко произнес доктор, - это просто временная контузия. Скоро пройдет.

Однако Локхарт, быстро переглянувшись с Якобсоном, понял, что тот так не думает.

- Ну что ж, - сказал командир, - если все пришли в себя, то не будем терять времени. Надеюсь, мы успеем доплыть до берега до темноты. Курс на запад, 2-7-0, - компасы в их шлемах работали.

- Можно подумать, мы можем промахнуться мимо Америки, - буркнул Вельо.

- Это вряд ли, - согласился Локхарт, - но держитесь вместе и не теряйте друг друга из виду.

- Гхм... насчет вместе, - подал вдруг голос Якобсон. - Боюсь, что я буду вас всех задерживать...

- В чем дело, доктор?

- Моя правая рука, - смущенно признался тот. - Кажется, она не работает. И я ее совсем не чувствую.

- Сломана? - спросил де Сегюр.

- Нет, - качнул головой Якобсон. - Тогда бы я чувствовал ее даже слишком хорошо... Боюсь, что сломан в данном случае мой мозг. Точнее, некоторый его участок.

- А правая нога? - поспешно осведомился командир.

- Она в порядке. Это не паралич половины тела. Я смогу идти, если вы об этом. И плыть смогу, но медленно. Вам не стоит всем задерживаться из-за меня. Что со мной случится в этом скафандре? Его видно за много миль. Вы доберетесь до берега и пришлете помощь. Если меня еще раньше не подберут какие-нибудь рыбаки или туристы.

- Мы не знаем, какие нынче рыбаки и туристы, - хмуро заметил Локхарт. - Нет уж, мы все будем держаться вместе. По крайней мере, до тех пор, пока не выясним, что теперь творится на Земле.

- Держитесь за меня, док, - сказал Вельо. - Моими веслами, - он поднял в воздух свои лапищи, - я могу грести за двоих.

И они поплыли. К счастью, море было достаточно спокойным, и им не мешали ветер или течения, но плаванье все равно заняло больше времени, чем надеялся Локхарт - возможно, Шрамм все же недооценил расстояние, или Вельо переоценил свою способность "грести за двоих". Так что, когда они наконец различили вдали полоску пляжа - совершенно голую и пустынную, без единого дерева или строения - солнце уже скрылось за полосой дымки, особенно густой над горизонтом. Тем не менее, даже после того, как последний отсвет заката истаял, тьма не поглотила море: серебристо-голубоватый лунный свет, рассеянный дымкой, но все равно казавшийся небывало ярким даже для полной Луны в перигее, озарял все вокруг и чертил по воде колеблющуюся дорожку, словно указывая плывущим путь к берегу. Что-то не нравилось Локхарту в этой романтической картине - помимо, разумеется, полного отсутствия огней как на берегу, так и в море - но он не отдавал себе отчета, что именно, и был, как и прочие, слишком занят тем, чтобы грести.

Наконец, спустя еще полтора часа, пятеро усталых человек выбрались на песчаный берег - это были обычные пологие дюны, что тянутся вдоль всего атлантического побережья Северной Америки и выглядят во Флориде так же, как в Канаде, слегка различаясь разве что растительностью. По низкому гребню дюн росли какие-то полузаметенные песком кустики, но даже при свете дня едва ли кто-то из выживших членов команды "Доброй воли" определил бы их видовую принадлежность. Поднявшись к этим кустикам, подальше от кромки прибоя, вымотанные люди разом, без команды, повалились на песок.

- Cazzarola! - выругался Вельо на родном языке, впервые после заката посмотрев в небо.

- М-да, - констатировал Локхарт, только теперь осознавший, что именно ему не нравилось в лунной ночи. За семь лет они отвыкли от земного неба, и все же даже сквозь облачность оно никогда прежде не выглядело так.

Теперь же, после захода солнца , небо прояснилось, исключая лишь полосу над горизонтом, и стало прекрасно видно, что никакой луны на нем нет. Зато через все небо с запада на восток, проходя лишь немного южнее и ниже зенита, тянулась гигантская сияющая арка, непохожая ни на что, когда-либо виденное в земных небесах. Она была тонкой, но более яркой, чем луна.

- Что это такое? - спросил де Сегюр таким тоном, словно обращался к официанту, принесшему ему несвежие устрицы.

- Кольцо, - ответил Локхарт. - Это кольцо.

- Как у Сатурна? - казалось, де Сегюр сейчас потребует "уберите это немедленно!"

- Скорее как у Кэйли, - мрачно ответил командир.

- Неужели все-таки и у нас... - произнес Якобсон, и в его всегда спокойном и доброжелательном голосе впервые послышалось настоящее отчаяние.

- Не думаю, что это обломки спутников, - сказал Локхарт, подумав. - Оно слишком яркое. Пока что, правда, мы не знаем, на какой оно высоте... но мне представляется, что его суммарная масса должна быть на порядки больше, чем можно ожидать от спутников.

- И нам чертовски повезло, что мы не столкнулись с ним, пока крутились вокруг Земли вслепую, - заметил Вельо.

- А может быть, это искусственное сооружение? - предположил с надеждой Якобсон. - В смысле, не обломки, а действующее. Скажем, для освещения Земли в ночное время.

- Вряд ли, - возразил Локхарт. - Куда эффективнее было бы вывести на низкую орбиту отдельные зеркала, чем создавать такую сплошную штуку, от которой при этом света все равно недостаточно. Можно, конечно, создать сплошное кольцо из космических станций, но зачем они нужны в таком количестве? Ведь не переселились же все люди в космос.

- Может, и переселились, - буркнул де Сегюр. - Пока, по крайней мере, на Земле мы не встретили никаких признаков жизни. Я имею в виду, разумной.

- Но и признаков смерти тоже, - заметил Якобсон. - Радиационный фон в норме. И никакие нанороботы нас пока что не съели.

- Ключевое слово - "пока", - пробормотал Локхарт, адресуясь то ли к де Сегюру, то ли к Якобсону, то ли к обоим сразу.

- А если это Луна? - предположил вдруг Вельо. - Если у них тут что-то случилось с Луной? Ее нигде не видно.

- Вероятно, она сейчас просто за горизонтом, - возразил командир. - Никто ведь не поинтересовался, какая сейчас должна быть фаза и время восхода?

Действительно, никому из них не приходило это в голову, пока это было возможно сделать на корабле. Даже Шрамм промычал отрицательно. Компьютер, рассчитывавший финальный участок их траектории, проложил курс так, что положение и гравитационное поле Луны никак им не мешало, и людям этого было достаточно.

- Но, с другой стороны, - продолжал Локхарт, - если предположить, что Луна действительно разрушена... тем или иным образом... последствия для Земли могли быть весьма серьезными. Особенно если это было неконтролируемое разрушение. Падение крупных обломков... это могло быть куда хуже ядерной войны, хотя и без радиации.

- А вы думаете, люди могли разрушить Луну контролируемо? - спросил де Сегюр. - Не спрашиваю, как, но - зачем?

- Кто знает? - откликнулся полковник. - Не забывайте, прошло больше двухсот лет.

- Ладно, что бы это ни было, утро вечера мудренее, - решительно заявил Вельо. - Не похоже, чтобы кто-то здесь собирался подать нам кьянти, так что давайте перекусим нашим НЗ и спать.

- Согласен, - кивнул Локхарт. - Но мы должны выставить часовых. Вахты по полтора часа. Шрамм, вы в состоянии? Сможете нас разбудить, если что? (Пилот промычал утвердительно.) А вы, доктор Якобсон?

- Да, конечно, - откликнулся доктор. - Правда, у нас все равно нет оружия...

Оружия на "Доброй воле" действительно не было - даже пистолетов, обычно выдававшихся астронавтам на случай вынужденной посадки в неподходящей местности. Организаторы миссии настояли, что у кэйлиан не должно возникнуть и тени сомнения в совершенном миролюбии гостей. Тем более что в случае конфликта от целой планеты все равно не отбиться, а, скажем, от когтей и зубов хищника при той же вынужденной посадке скафандр в состоянии защитить (если, конечно, этот хищник не размером с тираннозавра, но от такого не поможет и пистолет). Тем не менее, ножи в аварийный набор все же входили, о чем Локхарт и напомнил.

- И, в любом случае, предупрежден - значит вооружен, - продолжил он. - Есть доброволец в первую смену?

Таковых не нашлось; все чертовски устали.

- Де Сегюр, вы, - распорядился полковник. - Затем Вельо. Затем я. Затем Якобсон и последний Шрамм.

Локхарт специально выбрал время бодрствования около полуночи - он хотел произвести кое-какие наблюдения и измерения, насколько это позволяла визирная шкала в шлеме. В том, что, хотя радиооборудование скафандров и уцелело, системы геопозиционирования не принимают никаких сигналов, они убедились сразу. Само по себе это ничего не доказывало - кто сказал, что стандартные частоты не могли поменяться за двести с лишним лет. Впрочем, приемники их скафандров не могли поймать вообще никаких передач. Что тоже еще ничего не значило - мало ли как изменились технологии связи... да-да, именно так они и рассуждали, подлетая к Кэйли.

Во всяком случае, часы в шлемах исправно работали, и лингвист разбудил командира в предписанное время. Все было спокойно; в небе сияли привычные земные звезды - там, где их не затмевал свет Кольца. Никаких других огней - ни на небе, ни в море - как и за время предыдущих дежурств, заметно не было.

Полтора часа спустя Локхарт разбудил Якобсона.

- А? - вскинулся со сна тот. - Тревога?

- Нет, все в порядке. Тише, доктор, не разбудите остальных. Мне нужно с вами поговорить. Давайте отойдем чуть в сторону.

Два человека прошли с десяток метров по гребню дюны. Со стороны, противоположной морю, за широкой полосой песка темнела трава и какие-то невысокие заросли. Никаких следов цивилизации.

Полковник развернулся так, чтобы не терять из вида троих спящих. Доктор, стоя лицом к нему, мог, напротив, видеть, что творится за спиной командира. Ни там, ни там, впрочем, ничто по-прежнему не нарушало спокойствия ночи.

- Как ваша рука? - спросил Локхарт.

- Все так же, - спокойно ответил доктор. - Это кровоизлияние в мозг, сомнений нет. Само не пройдет. Тут нужны серьезные регенеративные процедуры с применением соответствующего оборудования... Мне ужасно повезло, что я левша, - доктор попытался улыбнуться.

- А у Шрамма тоже?

- С ним все может быть еще хуже. Он ведь подвергся не только перегрузке. Неизвестно, как быстро мы пришли в себя и как долго его мозг пробыл без кислорода... возможно, пострадал не только центр речи. Он вроде бы ведет себя адекватно, по крайней мере, не превратился в овоща, как это называют в бульварной прессе... но его интеллекту, памяти, способности к обучению мог быть нанесен серьезный урон. Точнее я сейчас не могу сказать, тут нужно комплексное обследование... и, по большому счету, не только ему.

- Что вы имеете в виду? Остальные в порядке.

- То есть это нам так кажется. А что там на самом деле творится внутри... Если бы наши нейроимпланты работали, они бы дали нам исчерпывающую диагностику, но увы. Видите ли, человеческий мозг - очень хитрая штука. С одной стороны, у него колоссальные запасы надежности. Пастер, к примеру, сделал свои главные открытия уже после того, как кровоизлияние в мозг фактически уничтожило одно полушарие. Медицина знает примеры людей, которые прожили всю жизнь с пулей или обломком копья в голове, причем ни они, ни окружающие даже не догадывались об этом. Они думали, что у них была лишь поверхностная рана, которая затянулась, и на этом все кончилось... А с другой стороны, иногда самое ничтожное повреждение может повлечь самые серьезные и, хуже того, непредсказуемые последствия. От тромба, который может в любой момент оторваться и привести к смерти, до самых разнообразных психических и психиатрических феноменов. Причем сам пациент может не отдавать себе в этом отчета...

- Галлюцинации, например?

- В том числе.

- Стало быть, из отряда суперменов - лучших из лучших, отобранных со всей Земли - мы превратились в инвалидную команду, - констатировал полковник. - Причем даже дважды: сначала нам выжгло импланты, а теперь и наши биологические мозги получили невесть какие повреждения... Но ведь вы не думаете, что это - галлюцинация? - он показал вверх.

Сияющая небесная арка изменилась. Теперь в середине ее - точнее, уже ближе к западу - зиял разрыв со смазанными, красновато-коричневыми краями.

- Что это? - удивился Якобсон. - Кольцо с дыркой? А, да, - сообразил он. - Это, очевидно, тень Земли?

- Да. Я измерил ее протяженность, когда она была прямо над нами. Немного меньше двадцати градусов дуги. С учетом того, что остается чуть больше недели до осеннего равноденствия, это означает, что кольцо находится примерно на высоте геостационарной орбиты. Подозреваю, что точные измерения показали бы, что даже и не "примерно"... То есть это на порядок ближе, чем Луна, и едва ли может быть ее останками. Кроме того, исходя из расстояния и яркости, у этой штуки весьма высокое альбедо. Явно выше, чем у камней Луны или, допустим, какого-нибудь астероида.

- Металл? Вы думаете, это все же искусственное сооружение? Если геостационарная орбита...

- Такая орбита наводит на эту мысль. Но размеры и предполагаемая масса... это должно быть нечто чудовищное. По-прежнему не думаю, что это могут быть обломки спутников - хоть военных, хоть бытовых. Но некоторые гипотезы у меня есть. Например - гигантский ускоритель частиц. Или Кольцо все же может иметь естественную природу. Так сверкать может не только металл, но и лед. Допустим, это останки крупной ледяной кометы, которая должна была столкнуться с Землей, но была разрушена на орбите. Правда, такое могло произойти лишь совсем недавно. На таком расстоянии от Солнца лед в открытом космосе испарился бы очень быстро - месяцы, максимум годы.

- Значит, по-вашему, с нашей цивилизацией все в порядке? Если она строит такие ускорители и отражает угрозы из космоса.

- Не знаю, - качнул головой Локхарт. - Если это был грандиозный физический эксперимент, то он мог пройти неудачно. А у эксперимента таких масштабов и последствия соответствующие. А какие-то куски кометы могли все же упасть на Землю. Достаточно большие, чтобы... В общем, то, что мы видим, может быть и надгробным памятником человечеству.

- Но, во всяком случае, не галлюцинацией, - вернулся к предыдущей теме Якобсон. - Не у всех пятерых сразу.

- Вот и я о том же. Далее, я определил по звездам нашу широту. Кстати, подтвердилось, что Кольцо лежит в экваториальной плоскости... Мы где-то между 25 и 27 градусом северной широты. Если мы упали в Атлантику, то это Флорида или Багамы. Но если мы грохнулись в Мексиканский залив - что маловероятно, но возможно - тогда это Тэксас или Мексика. Ну или, точнее, то, что называлось так в наше время. Есть, правда, еще одна возможность. Это может быть земля, которой в нашу эпоху просто не было.

- Созданная искусственно?

- Или возникшая в результате катастрофы... Вас ничего не смущает в нашей широте?

- А должно? Мы ведь и рассчитывали приземлиться где-то в тропиках.

- Здесь холодновато для тропиков.

Доктор покосился на шлемный термометр.

- Действительно, +12 по Цельсию... В скафандре совсем не чувствуешь, даже когда лицо открыто. Да и я, признаться, не привычен к жаре... фактически я в этих широтах впервые оказался только перед нашим отлетом... Но везде могут быть аномально холодные ночи. Или что вы хотите сказать?

- Что, вполне возможно, на Земле произошли некие грандиозные изменения. Климатические. Может быть, геологические и географические. И бог весть какие еще. Совсем не обязательно они были следствием мировой войны. Но их последствия могли оказаться ничуть не лучше.

Якобсон ничего не ответил.

- Я, конечно, понимаю, - добавил полковник, - что нам всем необходимо обследование в оборудованном стационаре и, вероятно, лечение - как минимум, инсталляция новых имплантов. Но если окажется, что в ближайшее время это невозможно, вы можете провести какие-то тесты в полевых условиях? Если у кого-то из нас имеются серьезные нарушения психики, я должен знать об этом заранее. В том числе, - усмехнулся Локхарт, - если этим кем-то окажусь я сам.

- Да, конечно, - ответил Якобсон. - Простые психологические тесты не требуют никакого оборудования. Если хотите, я займусь этим завтра.

- Да, займитесь с утра, прежде чем мы двинемся куда-то дальше... Ну ладно, - Локхарт двинулся обратно к спящим. - Заступайте на вахту, доктор, и смотрите в оба. Пока нас никто не потревожил, но это пока. И вот еще что. Через полтора часа разбудите не Шрамма, а снова меня.

Остаток ночи прошел без приключений. С утра Шрамм, кажется, пытался выразить неудовольствие тем, что его не разбудили на вахту, но Локхарт сказал, что таково было предписание доктора. После завтрака очередной порцией концентратов Якобсон приступил к своим тестам, начав со Шрамма и закончив Локхартом; в общей сложности это заняло около двух с половиной часов.

- Итак, доктор? - осведомился полковник после окончания процедуры. Психолог устроил свой временный "кабинет" на пляже в паре десятков метров от их стоянки; в левой руке у него все еще была палочка, которой он чертил картинки на плотном сыром песке.

- Как я и предполагал, хуже всего дела обстоят со Шраммом. Остальные, вероятно, легко отделались.

- Вероятно?

- Я не обнаружил заметных нарушений когнитивных способностей у вас и двух других, но вы же понимаете, что это было довольно поверхностное тестирование. Вполне возможны локальные провалы в памяти или, хуже того, замещение их ложной памятью. Выявить таковое, не зная, как обстояли дела в действительности...

- Ясно. Ну, по крайней мере, едва ли мы все забыли или ложно вообразили себе одно и то же. Так что со Шраммом?

- Как я и опасался, поражен не только речевой центр, - нахмурился Якобсон. - Его интегрированный коэффициент интеллекта сейчас порядка 85. А было 145.

- Почти в два раза, - качнул головой командир.

- Формально говоря, это еще не умственная отсталость. Это считается нижней границей нормы. Но, сами понимаете, интеллектуальные сферы деятельности ему уже недоступны, на профессиональном уровне, я имею в виду. Работа пилота в том числе...

- Подозреваю, что в ближайшее время это будет не самая нужная нам работа, - мрачно констатировал Локхарт.

- Имеются серьезные проблемы с памятью и способностью к обучению, - продолжал доктор. - Правда, это в основном касается второй сигнальной системы. Абстрактное мышление, вербальные функции. А вот кинестетические функции по-прежнему хорошо развиты. Можно даже ожидать некоторого их усиления в порядке компенсаторного механизма...

- То есть он теперь сможет хорошо играть в футбол, - невесело усмехнулся полковник. - Хотя, насколько я знаю, этим он никогда не увлекался. Полеты были для него всем. Двукратный чемпион мира по высшему пилотажу...

- Да, я знаю. Но теперь его личность претерпела... значительные изменения, - возразил доктор. - Которые со временем, вероятно, будут прогрессировать. Я имею в виду не снижение интеллекта само по себе. Весь склад характера. Он становится более грубым, даже, возможно, жестоким...

- Ближе к животному, - кивнул Локхарт.

- Вообще-то самое жестокое животное - это как раз человек...

- Он может представлять для нас опасность?

- Так вопрос не стоит. Во всяком случае, пока. Он предан команде. Возможно, теперь даже больше, чем прежде. То есть я, конечно, не хочу сказать, что он прежде был нелоялен...

- Но раньше это была лояльность и дисциплина человека и офицера, а теперь - преданность пса. Так?

- Ну... если выражаться не буквально, а метафорически... если угодно, да. Прежде он бы выполнил ваш приказ даже в случае несогласия - но в любом случае стал бы его анализировать. А сейчас кинется в бой, не рассуждая. С другой стороны, если он почувствует, что обижен, то переубедить его рациональными доводами будет практически невозможно.

- И как нам надлежит с ним обходиться, чтобы не обидеть?

- По возможности - никак не показывая, что мы обходимся с ним каким-то особым образом. Но, как вы понимаете, когда вы демонстративно пытаетесь подчеркнуть, что ничего не случилось, это тоже имеет обратный эффект.

- М-да.

- В принципе то, что сейчас он практически не может разговаривать, облегчает задачу.

- А писать и читать он может?

- Писать может, но с ошибками. Читать - короткие простые тексты. Длинные, вероятно, будут вызывать у него утомление и раздражение, возможно - головную боль. Как и любая интеллектуальная задача, требующая напряжения или длительной сосредоточенности.

- Есть шансы, что его мозговые функции восстановятся? Хотя бы частично?

- Без высоких технологий? Пораженные области, очевидно, восстановиться не смогут. Но, как я уже говорил, мозг - очень хитрая штука, и компенсаторные механизмы иногда творят чудеса. Боюсь, впрочем, что прежним он уже в любом случае не будет.

Двое вернулись к остальным. При свете дня с низкого гребня дюны по-прежнему не видно было никаких признаков цивилизации. На запад уходила равнина, заросшая высокой - вероятно, где-то по пояс - травой; за широкой полосой сплошной травы виднелись одинокие раскидистые деревья, дальше к горизонту учащавшиеся и смыкавшиеся, возможно, в протянувшуюся вдоль берега рощицу, а может - и в сплошной непроходимый лес, уходящий на десятки километров вглубь континента. Листва в основном была зеленой, но кое-где среди крон уже проглядывали необычные для Флориды желтые и рыжие осенние пятна.

- Ни одной пальмы, - мрачно заметил Локхарт, окидывая взглядом все это растительное царство.

- Да, - согласился де Сегюр, - я, конечно, не ботаник, но это скорее растительность умеренных широт.

- Выходит, нынешняя прохлада - это не временная аномалия, - констатировал командир (солнце вовсю светило с ясного неба, но температура все еще едва поднялась до +16 по Цельсию). - Климат действительно стал холоднее.

- Ну уж не настолько, чтобы человечество вымерло! - фыркнул Вельо.

- Мы не знаем, что творится в более высоких широтах, - заметил де Сегюр.

- Если бы там творилось что-то совсем скверное, народ массово мигрировал бы в эти края, - возразил Вельо. - Что-то я не наблюдаю, чтобы тут все было застроено.

- Пойдем на юг вдоль берега, - принял решение Локхарт. - Если здесь есть хоть какие-то поселения, больше шансов наткнуться на них возле океана. Будь то фешенебельный курорт, порт или рыбацкая деревушка.

Идти как по рыхлому песку, так и через высокую траву было неудобно, поэтому они отправились в путь вдоль самой кромки прибоя, там, где песок был сырым и плотным; подошвы скафандровых ботинок оставляли на нем рубчатые следы, практически такие же, как те, что более трех столетий назад оставили первые люди на Луне. Но, в отличие от тех, обреченных сохраняться в безвоздушном покое мертвого мира миллионы лет, эти уже спустя пару минут слизывал длинный белый язык очередной волны.

Пляж был совершенно пустынным; если волны когда-либо и выносили на этот берег рукотворные предметы, то их, как видно, давным-давно уже унесло обратно или поглотило песком. Лишь торопливо бегали, выхватывая что-то микроскопическое из выдыхающейся пены, маленькие кулички, да серые песчаные крабы поспешно прятались в норки при приближении людей. Солнце поднималось над морем все выше, но его свет оставался нежарким. В ясном голубом небе уже не так ярко, как ночью, но по-прежнему вполне различимо белела тонкая полоска Кольца. Теперь цветом и яркостью она походило на облако или на свежий инверсионный след самолета - но, увы, настоящих инверсионных следов не было нигде. Если бы не Кольцо, легко было бы поверить, что астронавты вернулись назад не только в пространстве, но и во времени, в эпоху, когда Земля еще не знала бремени человека.

Они шли так около часа, пока береговая линия, прежде тянувшаяся практически прямо, не свернула резко вправо, образуя полукруглую бухту. И здесь они, наконец, увидели поселение.

Это был определенно не курорт и не портовый город, а именно что рыбачья деревушка, изогнувшаяся подковой вдоль берега. Несколько лодок лежали на песке, еще пара одномачтовых суденышек покрупнее виднелись в воде у линии прибоя; на длинных деревянных рамах сушились сети.

Однако это зрелище не принесло радости астронавтам. Даже с расстояния немногим более полумили они разглядели обугленные стены, провалившиеся крыши и оголившиеся балки, торчащие из развалин, словно кости разложившегося трупа. Большинство одноэтажных домов, обращенных к бухте, выгорело, и, судя по всему, жители не пытались ни сопротивляться пожару, ни отстроиться заново после него. Со стороны злосчастного селения не доносилось ни звука и не было заметно никакого движения.

Тем не менее, астронавты поспешили туда, невольно ускоряя шаг, так что до окраины деревни они добрались практически бегом. Чтобы лишний раз убедиться, что спешить было некуда и незачем.

Селение не просто выгорело почти полностью. Пожар, уничтоживший его, не был роковой случайностью, да и не мог ею быть - дома располагались достаточно просторно, и естественным путем, даже при отсутствии всякого противодействия жителей, огонь едва ли смог бы перекидываться с одного на другой. Но об истинной причине гибели деревни наглядно говорили уже пробитые днища лодок (в том числе и тех, что находились в воде - фактически они были затоплены, из волн торчали только мачты) и размашисто располосованные сети. Шрамм, внезапно наклонившись, вытащил из песка нечто вроде сломанного мачете, покрутил его в руке и, ухмыляясь, сделал несколько выпадов этим оружием. Даже и обломанный, этот клинок выглядел внушительнее, чем ножи из аварийного набора астронавтов - но, очевидно, был сделан из худшей стали, доказательством чему служило его нынешнее состояние. Локхарт заметил это вслух, но Шрамм все же попытался пристроить клинок на пояс скафандра, а когда это не удалось, понес его в руке. Полковник хотел приказать ему бросить эту железяку, но, вспомнив слова Якобсона, не стал настаивать. В конце концов, если из-за ближайшего дома, зияющего пустыми окнами, на них сейчас кто-нибудь выскочит, возможно, и такое оружие лишним не будет.

Но выскакивать, похоже, никто не собирался. Астронавты медленно двинулись прочь от берега по улице между обугленными развалинами. "Есть кто живой?!" - зычно крикнул Вельо. Локхарт запоздало подумал, что, возможно, им не следовало бы привлекать внимание. У них нет оружия серьезнее ножей - с которыми к тому же никто из них не учился обращаться именно как с оружием - а на деревню, вероятно, напал не такой уж маленький отряд, раз жители не смогли отбиться. Впрочем, хотя запах отсыревшей гари все еще чувствовался, все это явно произошло уже много дней назад, и вряд ли в развалинах до сих пор кто-то прячется...

Словно желая опровергнуть его мысль, в густой тени черного полуразвалившегося дома что-то зашуршало и метнулось вбок. Астронавты резко обернулись, но тревога была ложной. Это оказался всего лишь пес - являвший собой почти столь же жалкое зрелище, что и сожженная деревня. Облезлый, с лишаем во весь бок, на тонких дрожащих ногах; уцелевшая шерсть топорщилась клочками, на левом глазу синело бельмо. Уцелевшим глазом он с опаской косил на непрошеных гостей.

В зубах пес держал кусок частично горелого, частично гнилого мяса - в котором, однако, трудно было не опознать оторванную кисть человеческой руки с вяло болтавшимися пальцами.

- Вот черт... - пробормотал Вельо.

Локхарт сделал несколько шагов вперед, опасливо косясь на все еще нависавшие над пепелищем останки крыши. Собака испуганно шарахнулась в сторону, еще крепче зажав в зубах свою добычу - отчего один из пальцев отвалился и упал на землю. Полковник посмотрел под ноги, на нечто черное и практически бесформенное среди головешек и мусора. Из обугленных лохмотьев выпирали оголившиеся ребра. При таком состоянии трупа трудно было установить даже, было ли это когда-то мужчиной или женщиной. Взгляд Локхарта задержался на миг на зубах почерневшего черепа. Они были в полном порядке - должно быть, погибший был совсем еще молод.

- Здесь, наверное, хватает мертвецов, - мрачно произнес де Сегюр. - Все, кто не успел убежать.

- Кому понадобилось уничтожать мирную рыбачью деревню? - возмущенно воскликнул Якобсон.

- Кому-то, выходит, понадобилось... - пробормотал Локхарт, возвращаясь на улицу. Он подумал о том, насколько они хорошо заметны в своих ярких оранжево-желто-белых скафандрах, специально спроектированных так, чтобы максимально облегчить спасателям задачу поиска. Может быть, стоит вымазаться сажей? Да нет, на открытом пространстве они все равно будут бросаться в глаза...

Они пошли дальше по уводившей прочь от берега улице мертвой деревни, настороженно оглядываясь по сторонам.

- Немощеные улицы, ни машин, ни дорожных знаков, ни фонарей, никаких следов техники снаружи или в домах, - констатировал Вельо то, что и так было уже очевидно всем.

- Я бы все же не спешил с выводами, - заметил, тем не менее, Якобсон. - И в наше время были люди, отвергавшие технический прогресс. Какие-нибудь, к примеру, амиши...

- Амиши жили в северных штатах, а не здесь, - возразил командир.

- Я говорю - к примеру. Мало ли какая коммуна или секта... тем более, если климат изменился, то и северяне могли мигрировать сюда...

- Допустим, на некую коммуну, религиозную или иную, напали еще какие-нибудь фанатики и устроили все это побоище. Ну и? - произнес Локхарт уже не без раздражения. - Через несколько часов здесь все было бы оцеплено полицией, а вокруг ограждения толпились бы репортеры. Через несколько дней, после, разумеется, вывоза всех тел и окончания работы следователей и спасателей, здесь была бы стройплощадка. Еще спустя пару недель - либо отстроенная заново деревня, либо, что более вероятно, мемориал... Не надо обманывать себя. Цивилизации в этой стране больше не существует. А если так, ее, скорее всего, не существует и на этой планете.

- Но, по крайней мере, люди не вымерли, и это уже что-то, - не сдавался доктор. - Того же, что на Кэйли, здесь не случилось. А из средневековья... даже если мир действительно откатился туда... человечество однажды уже выбиралось.

- Не факт, что это получится сделать снова, - покачал головой де Сегюр. - Когда люди поднимались от средневекового уровня в прошлый раз, в их распоряжении были легкодоступные ресурсы. Нефть, богатые руды у самой поверхности и все такое. Мы все это израсходовали. Теперь добыча ресурсов требует высоких технологий, которые невозможно восстановить без этих ресурсов. Замкнутый круг.

- Не все израсходовано безвозвратно, - возразил Якобсон. - Прошло, в худшем случае, два столетия. Многое должно было сохраниться. Многое, наверное, можно восстановить.

- Если будет кому восстанавливать, - скривился де Сегюр, кивая на то, что лежало в пыли впереди. Это был еще один полуразложившийся труп, на сей раз валявшийся прямо посреди дороги и явно женский. Селянка, очевидно, не пострадала в пожаре и пыталась спастись бегством; ей удалось добежать уже до окраины деревни, где ее настигла стрела в спину. Ветер с моря бесстыдно задрал лохмотья ее разорванной юбки; в гнилых ягодицах и промежности копошились черви.

Шрамм наклонился над трупом, выдернул стрелу и деловито осмотрел наконечник. Локхарт без энтузиазма присоединился к этому занятию, буркнув: "Осторожнее, майор, не пораньтесь, там трупный яд."

- Огнестрельное оружие, очевидно, забыто, - констатировал Вельо.

- Да, - вынужден был согласиться Локхарт. - И эта стрела явно не из спортивного магазина. Изготовление определенно кустарное.

- Но скафандр, как я понимаю, такая не пробьет, - предпочел уточнить Якобсон.

- Не должна. Даже при выстреле в упор. Хотя синяк останется, - ответил полковник. - Майор, выбросьте это. Все равно у нас нет лука, а если бы и был - никто из нас не умеет им пользоваться.

Шрамм с неохотой переломил стрелу - очевидно, чтобы не досталась врагам - и бросил обломки на дорогу. Астронавты двинулись дальше - и тут же ускорили шаг, оказавшись с подветренной стороны от трупа. Де Сегюр решительно надел шлем. Локхарт запоздало подумал, что им вообще не следовало снимать шлемы - разве что протереть их от крови и тут же снова надеть. Неизвестно, какую заразу можно подцепить теперь в воздухе родной планеты... впрочем, сейчас уже, вероятно, поздно. Хотя лекарства, входящие в аварийный набор каждого из них, способны справиться с любой инфекцией средневековья - даже с оспой, которая была полностью уничтожена еще в ХХ столетии. Да, сейчас их аптечки ценнее всех сокровищ местных монархов - если, конечно, здесь имеются монархи... Однако кто сказал, что за прошедшие века не появилась какая-нибудь совсем новая и оригинальная дрянь - и что именно она не ответственна за нынешнее положение дел? Все же они непростительно расслабились после своего чудесного спасения... И в первую очередь, конечно же, он, как командир. Вся ответственность по-прежнему на нем. Его миссия не закончилась после посадки - если, конечно, это можно назвать посадкой - и закончится ли она теперь когда-нибудь вообще?

Похоже, что теперь он отвечает за своих людей до конца жизни. Их и своей. Поскольку, очевидно, его начальство, равно как и любые законные правопреемники такового, более не существуют, снять с него эту ответственность некому.

А как было бы здорово, если бы оказалось, что они просто-напросто приземлились на съемочной площадке исторического фильма. Что все это - просто гигантская декорация, на которую еще не прибыла съемочная группа. Хотя, конечно, уже в его время никто не строил декораций и почти не снимал натурных сцен, исключая самые тривиальные - все делалось средствами компьютерного моделирования. Но кто знает, какие причуды моды возможны спустя два столетия... может быть, в кинематографии тоже появились свои амиши... Но - нет. Деревня могла быть и декорацией. Но трупы были реальными. Собака не стала бы жрать резиновую имитацию. И черви... и эта вонь... Нечего обманывать себя, он ведь сам это сказал.

Локхарт заметил, что его спутники поглядывают на него, ожидая, как видно, указаний. Ну да, правильно. Он все еще командир, и ему принимать решения. Его предыдущее решение было - идти вдоль берега на юг. Но сейчас они идут на запад, удаляясь от берега. Деревенская улица превратилась в дорогу, ныряющую в лес впереди - где, вероятно, надеялась укрыться та несчастная и где, возможно, укрылись ее более удачливые односельчане... а может, и не только они. Стоит ли вернуться и продолжать путь по берегу - или идти туда, куда ведет эта дорога?

- Наденьте шлемы, - скомандовал Локхарт. Защищаться от возможной заразы уже поздно, но от стрелы в голову они сохранят. - Мы идем через лес.

Они пересекли обильно заросшую травой открытую местность и нырнули под кроны деревьев. Здесь, впрочем, трава тоже росла гуще, чем обычно в американских лесах - кругом была сплошная зелень, коричневая земля нигде не проступала между стволами. Бурой была лишь лента дороги с продавленными колеями от узких тележных колес и видневшимися кое-где пятнами давно уже засохшего и растоптанного лошадиного навоза. Локхарт разбирался в ботанике не больше, чем де Сегюр - тем более что сам он прожил бОльшую часть своей жизни на американском юге и практически не бывал в лесах умеренных широт, так что из деревьев он мог опознать разве что клен и дуб, и то без уточнения конкретного вида. Тем не менее, когда отряд достаточно углубился в чащу, полковник обратил внимание, что деревья стали толще и выше, чем это казалось с опушки. Могли ли такие стволы вымахать всего за два столетия - или даже меньше, ведь неизвестно, когда начал меняться климат, и едва ли эта перемена была мгновенной? Ну, видимо, могли, раз выросли. Едва ли столь обширный лес мог быть, к примеру, одичавшим ботаническим садом...

- Прямо как в фильмах о Робине Худе, - усмехнулся Вельо, словно прочитав мысли командира.

- Вот только разбойники, если они здесь есть, едва ли окажутся благородными, - откликнулся тот, бросая цепкие взгляды по сторонам.

- Да они, в общем-то, никогда и не были, - подал голос де Сегюр. - Слово "благородный" тогда означало всего лишь дворянское происхождение. Так называемый благородный разбойник - это просто дворянин, вышедший на большую дорогу из-за безденежья. Чаше всего - младший сын, поскольку по закону о майорате все имение наследовал старший. Ну или просто разорившийся, промотавший, утративший имение в результате войны. Никакими высокими моральными качествами такие господа обыкновенно не отличались. Ничуть не большими, чем разбойники самые обыкновенные. Возможно, даже и меньшими, если чувствовали себя несправедливо обиженными судьбой.

- Насколько хорошо вы знаете историю средневековья? - спросил вдруг Локхарт. Он, конечно, знал - как и все на борту "Доброй воли" - что де Сегюр происходит из самого настоящего старинного графского рода, но, хотя в манерах дипломата и присутствовала определенная чопорность, ее скорее можно было приписать его профессии, нежели происхождению. Де Сегюр всегда держался как человек вполне современный и не склонный к архаике.

- Не так хорошо, как серьезные историки, но, как говорится, положение обязывает, - ответил француз. - Я имею в виду не только историю моего собственного рода. Это вообще была достаточно интересная эпоха, в том числе и с точки зрения становления европейской дипломатии. Но я хотел бы предостеречь вас от прямых аналогий. То, что на Земле - или, по крайней мере, в этих краях - произошел значительный технологический откат, совсем не означает, что мир вернулся в то самое средневековье, каким мы его знали. Современная политическая система может быть весьма причудливой смесью разных эпох и стилей - или даже чем-то вообще ни на что не похожим. Военная диктатура, может быть, даже рабовладельческая, но с сохранением формальной атрибутики американской демократии; кастовое общество индийского типа под тибетскими свастиками с китайцами во главе; анархический коммунизм; экуменический религиозный социализм с пантеоном из Будды, Христа и Маркса; исламская теократия победившего джихада; наконец, обыкновенные банды, конкурирующие друг с другом - это, впрочем, как раз ближе всего к классическому раннему феодализму... словом, все, что угодно. Причем в разных местах разное. И то, что мы не обнаружили никаких следов техники в сожженной деревне, тоже еще ни о чем не говорит. Возможно, в городах - хотя бы в некоторых - техника есть. Не такая, очевидно, совершенная, как наша, но, скажем, паровые машины... может быть, даже и электричество на уровне XIX столетия. Ведь, действительно, если хоть какие-то люди выжили, многие знания прошлого должны были сохраниться - если не в виде чертежей, то хотя бы в виде общей идеи. Идеи, которую талантливые механики - пусть даже самоучки - могли вновь довести до практической реализации, даже без всякой нефти и высоколегированных сплавов.

- Конец XXIII столетия... parbleu! - выразился Вельо на сей раз по-французски. - Впрочем, если они действительно откатились не раньше XIX века, то это, конечно, упрощает нашу задачу.

- Что вы понимаете под нашей задачей? - осведомился де Сегюр. - Восстановление цивилизации?

- Ну... - пробормотал лингвист, смущенный скептической интонацией собеседника, - во всяком случае, мы должны сделать для этого то, что от нас зависит. Пусть даже среди нас нет ни одного инженера...

- А я полагаю, что наша задача теперь - это просто выжить, - возразил дипломат. - Выжить, понять, куда мы попали, и разобраться в ситуации. По возможности - заручиться покровительством или хотя бы благожелательным нейтралитетом местных властей, хоть каких-нибудь. И уже только после этого строить дальнейшие планы. Ведь так, полковник?

- Так, - согласился Локхарт. - Пока что у нас слишком мало данных.

- Что же касается нового возрождения, - продолжал де Сегюр, - то как раз относительно высокий уровень технологий может ему препятствовать.

- Почему? - удивился Вельо.

- Если мы оказались в совершенно диком мире, то с нашими знаниями, при всей их неполноте, мы можем выглядеть тут чуть ли не богами... или, что не менее вероятно, демонами. Впрочем, демонам, способным предложить технологии военного превосходства, обычно с большой охотой продают душу... Но если здесь царит XVIII-XIX век, и при этом люди помнят о прошлом... помнят, хотя бы в общих чертах, катастрофу, и, возможно, винят в ней науку... то они могут отреагировать на идею нового прогресса еще агрессивнее, чем любые ортодоксальные мракобесы средневековья. Они могут считать, что именно сейчас, после всех потрясений прошлого, они наконец-то построили себе золотой век, и главное теперь - не поколебать хрупкое равновесие. "У нас есть паровые машины и электричество, и мы всем довольны. Если вы хотите снова дать нам атомную бомбу, убирайтесь в ад!"

- Вы думаете, это все же была ядерная война? - спросил Якобсон.

- Как вариант. Мы ведь подошли к ней предельно близко в первой половине XXI века, не так ли? Потом, конечно, все наперебой твердили "как мы могли быть столь безумны, никогда больше!" Но сколько раз в истории человечества уже звучали такие заявления...

- И вы, тем не менее, хотите снова дать людям технологии военного превосходства, - произнес доктор колючим тоном.

- Я хочу заручиться поддержкой местных властей, кем бы они ни были. Если им нужно оружие - значит, надо дать им оружие. Я не говорю об атомной бомбе. Ни один из нас все равно не сможет сделать ее на коленке. Но если правители, которые обеспечат нам безопасность, станут сильнее своих конкурентов, это будет прямо отвечать нашим интересам. И интересам прогресса, если мы и в самом деле решим его насаждать. Но если они - поклонники гармонии с природой и противники нового развития техники, то, боюсь, и нам придется полюбить буколическую пастораль.

- То, что мы видели в деревне, не показалось мне пасторалью и золотым веком, - едко заметил Вельо.

- Пока в салоне какой-нибудь викторианской леди разливали чай, индейцы или зулусы вот такими же стрелами уничтожали поселение на фронтире, - пожал плечами де Сегюр. - А маори так и вовсе лакомились человечиной. Леди, конечно, ахнет, прочтя об этом в газетах - если это вообще попадет в газеты - однако, если предложить ей альтернативу, в которой ей придется с утра тащиться в пробке из тысяч автомобилей на работу в офис, она, вполне вероятно, выберет свой салон. Особенно если это будет офис во Всемирном торговом центре, уничтоженном самолетами террористов. Леди предпочтет мир, в котором нет самолетов и нет террористов, способных добраться до нее лично, а не до каких-то безвестных рыбаков. И для нас, как ни цинично это звучит, мнение леди - а лучше ее влиятельного мужа-лорда - а еще лучше, самой королевы Виктории - важнее, чем мнение этих несчастных.

- Вы уже рассуждаете о викторианской утопии, как о факте, хотя сами ее только что придумали, - произнес Вельо все так же неприязненно.

- Просто рассматриваю одну из возможных альтернатив. Не забывая о прочих. Как я уже сказал, мы должны сотрудничать с любой властью, какой бы она ни была. Вы ведь не будете отрицать, что у нас нет другого выхода? Нас всего пятеро. В незнакомом и, вероятно, некомфортном для нас мире. В одиночку мы все равно ничего не добьемся и вряд ли вообще выживем.

- Даже если это окажется, как вы говорите, теократическая рабовладельческая диктатура?

- Даже в этом случае. Заручиться расположением тирана и постепенно влиять на него изнутри. А что вы предлагаете? Впятером поднять восстание? Даже если чисто теоретически предположить, что нам это удастся, любые реформы лучше делать, опираясь на работающие легитимные механизмы, а не на стихию, которая тратит энергию не на созидание, а на разрушение. Дверь гораздо целесообразнее открывать ключом, а не динамитом. Которого у нас к тому же нет.

- Не ко всякой двери можно подобрать ключ, - стоял на своем Вельо.

- Тогда мы просто поищем другую дверь.

- А вы что молчите, командир? - повернул голову итальянец. - Вы одобряете этот план?

- Я пилот и офицер, - ответил Локхарт. - Дипломатия не моя область. Как я уже сказал, пока у нас слишком мало информации для каких-либо планов. Но, насколько я понимаю, идея де Сегюра в том, чтобы как можно скорее выйти на контакт с местными властями и предложить им сотрудничество? Очевидно, именно так и стоит поступить. Я предпочел бы собрать больше предварительных сведений, но у нас практически нет возможностей для скрытной разведки. Даже если мы обменяем скафандры на местную одежду, мы не сможем сойти за местных. Слухи о нас, очевидно, начнут распространяться весьма быстро, и будет гораздо лучше, если мы явимся к властям сами, не дожидаясь, пока нас доставят силой.

- Даже если бойню в деревне устроили по приказу этих самых властей?

- Во время Второй мировой войны британские и американские бомбардировщики убили в Дрездене и других городах Германии, в общей сложности, порядка двух миллионов, - ответил Локхарт. - Главным образом - мирных жителей, многие из которых сгорели заживо под зажигательными бомбами. Одобряю ли я это? Нет. Считаю ли я, что это зло было необходимым?Нет. Считаю ли я, что из-за этого американские и британские солдаты должны были выступить против своих правительств? Нет.

- Если бы мы приземлились в тогдашней Германии, то, по плану де Сегюра, вступили бы в войну на ее стороне. Возможно - помогли бы ей победить.

- Или закончить войну с меньшими жертвами для всех сторон. Во всяком случае, шансов как-то повлиять на Хитлера - в том числе и устранить его - у нас было бы больше, если бы мы оказались в числе его приближенных, а не в концлагере. Если мы столкнемся с тоталитарным правительством, нам тем более важно заверить его, что мы ему не опасны. Ну а будет ли это так на самом деле, это мы выясним позже.

- С рациональной точки зрения, конечно, любому местному правителю выгодно использовать наши знания... хотя, разумеется, ни один из нас не является специалистом в ключевых для нынешней реальности областях, - произнес Якобсон. - Впрочем, мы, вероятно, могли бы создать впечатление, будто мы знаем и умеем куда больше, чем на самом деле - по крайней мере, на какое-то время. Но главное то, что по умолчанию считать поведение людей, пусть даже и занимающих ответственные посты, рациональным - это большая, хотя и весьма распространенная ошибка. Мы вполне можем нарваться на каких-нибудь фанатиков, которые пожелают уничтожить нас просто из принципа. Потому, например, что мы противоречим какой-нибудь религиозной доктрине о плоской Земле и твердом небесном своде. Или не посвящены в таинства какого-нибудь ритуала. Или все из того же консерватизма и страха перед переменами, о котором говорил де Сегюр. Наши обещания ни во что не вмешиваться - это, конечно, хорошо, но наше устранение будет еще надежнее, не так ли? Так что я бы все же поостерегся от контактов по принципу "как можно скорее". И уж в любом случае на такой контакт не следует идти нам всем. Скажем, двое представителей... сразу же дающих понять, что есть и другие. Причем не обязательно сообщать, что этих других только трое и они безоружны...

- Разумеется, - кивнул де Сегюр. - Я и не имел в виду, что в первичных переговорах должны участвовать мы все. Но удастся ли поддерживать иллюзию, что за нами стоит целый космический флот... хотя бы весь экипаж "Доброй воли" - а сведения о его численности могли сохраниться... не знаю, отнюдь не уверен.

Беседуя таким образом, они продолжали шагать через лес, не забывая поглядывать по сторонам и прислушиваться к шорохам в зарослях и крикам птиц. Их собственные разговоры, отсеченные шлемами от внешней среды, не были слышны потенциальным наблюдателям, но, конечно, сами фигуры в скафандрах были более чем приметны, и единственный обломанный тесак в руке у Шрамма едва ли способен был отпугнуть серьезного противника. Однако то ли в этом лесу и впрямь не водилось никого опаснее зверей и птиц, то ли возможные наблюдатели предпочли не связываться с людьми, одетыми столь странно - но примерно через полтора часа впереди вновь забрезжил свет открытого пространства, и вскоре астронавты, так никем и не потревоженные, вновь выбрались на заросшую травой равнину.

Никаких лесов больше не просматривалось до самого западного горизонта , если не считать отдельных куп деревьев, но не они привлекли внимание астронавтов. Там, куда уводила нырявшая в траву дорога, они наконец-то увидели город.

До него было немногим более двух миль, но и с такого расстояния было понятно, что гипотеза о викторианской утопии не подтверждается. Во всяком случае, не в этой части континента. Город был окружен вполне классической - и едва ли декоративной - крепостной стеной из белого камня с высокими круглыми башнями. Как и всякая средневековая крепость, вынужденная минимизировать оборонительный периметр, город был невелик в диаметре - вероятно, не больше мили.

- Надеюсь, там дела обстоят лучше, чем в деревне, - пробормотал Вельо.

- Следов штурма и разрушений не видно, - откликнулся де Сегюр. - По крайней мере, отсюда.

- Не нравятся мне эти стены, - заметил Якобсон. - Во-первых, нас могут не впустить, а во-вторых, что еще хуже - не выпустить. И, главное, вокруг ни одной рощицы, где можно спрятаться и понаблюдать, прежде чем соваться внутрь.

- Если вокруг и росли деревья, их, несомненно, вырубили специально, - ответил де Сегюр. - Именно для того, чтобы никто не мог подобраться к стенам незаметно. Интереснее, почему не видно никаких предместий - никаких деревенек поблизости. Должен же горожан кто-то кормить. Или эти места настолько опасны, что даже крестьяне не отваживаются селиться вне крепостных стен, и все продовольствие в город везут издалека?

- Ссс... Там! - выдохнул вдруг Шрамм, указывая своим оружием вперед и чуть вбок.

Действительно, пока астронавты всматривались в далекий город, значительно ближе появился новый человек. Он возник вместе со своей лошадью словно бы ниоткуда, внезапно вынырнув из сплошного моря травы; очевидно, дальше к западу дорога спускалась в ложбину, некогда бывшую, возможно, дном пересохшей реки или лагуны. Еще несколько мгновений - и незнакомец стал виден в полный рост, насколько это уместно говорить о человеке, сидящем на телеге. Да - ни на разбойника, ни на солдата, ни на представителя властей он определенно не походил. Это был уже немолодой и довольно грузный человек, ехавший на простой крестьянской телеге, влекомой неказистым, но, похоже, крепким и выносливым саврасым коньком. Он был облачен в просторную серую рубаху до колен, подпоясанную узким кушаком на его рыхлом объемистом животе; из-под рубахи виднелись коричневые чулки, заправленные в пыльные, явно не новые кожаные сапоги со смятыми "гармошкой" голенищами. На голове у возницы была круглая бежевая шапка с длинными распущенными завязками, свисавшими от ушей на грудь. Сивая борода, впрочем, была подстрижена довольно коротко и аккуратно - настолько, очевидно, насколько позволяли ножницы и искусство сельского цирюльника.

- Снимите шлемы, - скомандовал Локхарт и сам откинул свой шлем за спину. Местный житель был, по всей видимости, безоружен и не представлял никакой опасности, и отпугивать его и без того странным облачением, не похожим ни на что виденное им ранее - в том числе и на рыцарские доспехи - было ни к чему. Пусть, по крайней мере, видит, что под шлемами у незнакомцев самые обычные человеческие головы. Полковник также велел Шрамму убрать подальше его тесак и всем отойти на край дороги, дабы это не выглядело, как засада.

Но возница, уже, несомненно, заметивший пришельцев, не выказывал ни малейших признаков страха. Он все так же добродушно улыбался ясному деньку, щуря от солнца и без того маленькие глазки, и время от времени причмокивал, погоняя взбиравшегося из ложбины коня. Возможно, неширокая дорога с разъезженной колеей просто не давала ему шансов быстро развернуться, и он предпочел ехать навстречу опасности, ничем не выдавая своего беспокойства? Если так, его самообладанию можно было лишь позавидовать. Вполне возможно, подумал Локхарт, что вот с таким же добродушно-простецким видом он торгуется на ярмарках, и городские хлыщи, надеявшиеся поживиться за счет сельского увальня, потом сами недоумевают, как это они уплатили вдвое там, где думали взять за полцены...

На каком языке, кстати, они это делают? Локхарт впервые задумался о том, что теперь это совсем не обязательно английский - во всяком случае, тот, к которому привык он сам. Что ж, в этом случае вся надежда на лингвистические познания Вельо...

Возница, наконец, подъехал к незнакомцам и натянул вожжи.

- Мир вам, добрые господа, - пробасил он на чистейшем английском, к вящему облегчению командира.

- И тебе, добрый человек, - ответил Локхарт, на ходу адаптируясь к архаичному стилю. - Куда путь держишь?

- Да вот, изволите видеть, к морю еду, - охотно ответил возница, не пояснив, впрочем, что он собрался делать на море - уж явно не купаться. Может быть, конечно, он хотел купить рыбы у рыбаков, если до сих пор еще не знал об участи их деревни. - Вы сами-то, я чай, не оттуда ли часом? Как там погодка-то нынче, не штормит? Так-то денек нынче славный, заглядение прямо, и солнышко, и не жарко, и ветра вроде нет, - здесь, за лесом, морской бриз и впрямь не чувствовался, - но море-то, оно, сами знаете, и в ясную погоду разгуляться может, особенно ежели мертвая зыбь...

- Нет, море спокойное, - прервал полковник этот словесный поток. - Обычный прибой, не более чем. Но ты разве не знаешь, что случилось с деревней, в которую ведет эта дорога?

- Как не знать, знаю, - нахмурился возница. - Пираты на нее напали, в прошлом месяце еще. Мало кто тогда живой ушел, да.

- Пираты? - удивился Локхарт. - Я думал, пираты нападают на корабли в море. Что им простые рыбаки?

- И с рыбаков можно куш поиметь, ежели данью их обложить. А те-то дань платить отказались. Им бы, может, сразу бы убежать, так все бы спаслись. А они дома бросать не захотели, чего, мол, мы нищими погорельцами останемся... ну а отбиться-то тоже не смогли, так-то вот.

- А что же правительственные войска? Почему не наведут порядок, не разберутся с пиратами? Вроде и город рядом, там же и гарнизон есть?

- Правителям-то нашим нынче не до того, не во гнев будь сказано, добрые господа. Вы сами-то, я чай, не местные?

- Нет, - не стал отрицать очевидное полковник. - Мы... прибыли только вчера. Я капитан корабля "Добрая воля" Эрик Локхарт, а это мои пассажиры.

- Вот оно как, - покивал возница, словно и впрямь понял (нимало притом не удивившись), что это за корабль и почему его пассажиры одеты так странно. - А я Заккари, соседи дядюшкой Заком кличут. А корабль-то ваш где причалил, али на рейде стоит?

- Наш корабль... - Локхарт решил вновь не скрывать правду, - потерпел крушение. Поэтому нам нужна помощь. За которую позже мы сможем щедро отблагодарить.

- Вот оно как, - снова кивнул дядюшка Зак. - Потонул корабль-то, значит?

- Увы, - опять честно ответил Локхарт. Играть в дипломатические игры с этим простым крестьянином - или кем там был дядюшка Зак - ему не хотелось. Тем более что, когда в задаче слишком много неизвестных - ее следует упрощать, а правда всегда проще лжи. Тем не менее, он поспешил вновь переключить собеседника с вопросов на ответы: - Так что же местные власти, почему они не наведут порядок?

- Так вы, добрые господа, выходит, не знаете, что король наш Гумбольдт скончался? Дела-то, по правде говоря, и в последние-то его годы не ахти как хорошо шли, а уж теперь-то... не вовремя это, ох, не вовремя... в народе болтают, что не сам-де король преставился, помогли-де ему... кто говорит - шпионы иноземные помогли, а кто - и свои придворные... ну да я бабьи сплетни повторять не буду, бабам-то что, у них язык без костей...

- Так что у вас теперь, междуцарствие? - вновь поторопил его Локхарт. - Не можете определиться с наследником?

- Трон наследует принцесса Элинор, - возразил дядюшка Зак с некой даже неожиданной суровостью в голосе, словно отметая возражения. - В столице скоро ее коронация. Да только нелегко ей будет страной-то рулить в этакую пору... хоть и королевская дочка, а ей ведь еще и двадцати не исполнилось...

- Как я понимаю, возраст - это не единственная ее проблема? - уточнил Локхарт. - Есть и другие причины, мешающие ей разобраться с пиратами - даже после официальной коронации?

- Ох, да что пираты, - покачал головой дядюшка Зак. - Кабы в пиратах было дело... и похуже напасти имеются. Что Тлукаляхан за морем, что Гроггендор на севере. Да и наши собственные лорды, не во гнев будь сказано... как раз тогда, когда все силы в один кулак собрать надобно... - дядюшка Зак продемонстрировал кулак и тут же вяло расслабил его, обреченно махнув рукой: - Эх, что там говорить...

"Понятно, - мрачно подумал Локхарт, - никакой вам буколической утопии, мосье граф де Сегюр. Угодили прямиком в какой-то кризис. Не иначе, у них тут назревает не то война, не то переворот, не то все сразу." Впрочем, он не стал расспрашивать нового знакомого о тонкостях большой политики, полагая, что средневековый простолюдин имеет о таковых весьма смутное понятие, и предпочел перейти к более близким и наглядным вопросам:

- А что это за город? - он для убедительности указал рукой, хотя никаких других городов в окрестностях не было.

- Это-то? - дядюшка Зак оглянулся, словно и он подозревал наличие там каких-нибудь других. - А это Хассенворт. Вы не туда ли направляетесь?

- Ну, для начала пожалуй что туда. Ты сам оттуда? Не подскажешь, где там лучше остановиться?

- Постоялый двор найдется, вестимо дело. И в "Золотом гусе" можно, и "У Готлиба", и в "Кружке и подушке"... хотя нет, эта, пожалуй, простовата для благородных господ будет, хотя цены там хорошие и медь берут, не поморщившись... А знаете что? Давайте я прямо сейчас вас отвезу, что ж вам, не пешком же идти, ноги бить. Сразу на месте все и покажу.

- А на море, выходит, ехать раздумал? - усмехнулся Локхарт, которому это радушие вдруг показалось подозрительным.

- А что море-то? Море - оно тысячу лет море, никуда не денется.

- А конь твой? Справится один шестерых везти?

- А чего ж не справиться? Вы не смотрите, что статью не вышел - коняга крепкий.

Локхарт подумал, что, скорее всего, оснований для подозрений нет - дядюшка Зак просто рассчитывает на щедрую плату за свою помощь. Что, кстати - как и грядущая плата на постоялом дворе - представляло собой проблему, ибо, естественно, ничего, что могло бы сойти за деньги в этом мире, у астронавтов не было. Конечно, они могли продать что-нибудь из своих аварийных запасов - но расставаться с продуктами высоких технологий, которые нечем будет заменить, отчаянно не хотелось. И что делать со скафандрами - непробиваемыми для местного оружия, но в то же время и делающими пришельцев столь заметными? Но Локхарт решил, что пока что самым разумным будет принять помощь нового знакомого и следовать его рекомендациям. Обведя взглядом своих спутников и не встретив возражений, он объявил об этом дядюшке Заку. Вшестером они быстро развернули телегу и, вскарабкавшись на это транспортное средство, покатили к Хассенворту.

- А ты отважный человек, дядюшка Зак, - заметил вдруг де Сегюр, пока телега лихо катилась под уклон на дно лощины. Здесь трава была особенно высокой, скрывая повозку вместе с седоками; должно быть, питавшая ее плодородная почва и впрямь когда-то была илом на дне лагуны. - Времена, сам говоришь, неспокойные, а ты не побоялся подъехать к пятерым странно одетым незнакомцам в безлюдном месте...

- И, да что взять с бедного крестьянина вроде меня? Телегу да лошадь, разве что. Ну так нешто я не понимаю, не позарятся благородные господа вроде вас на мужицкую клячу...

Де Сегюр отметил тонкой улыбкой превращение "крепкого коняги" в "клячу" (пока что, надо сказать, конь скорее соответствовал первому описанию - впрочем, ему еще предстояла самая трудная часть пути: пологий, но длинный подъем); кстати, и сам возница не выглядел таким уж бедным, хотя, конечно, едва ли мог быть и богат

- Так ты, выходит, крестьянин? А говоришь, что живешь в городе, - заметил граф вслух.

- Нет, добрый господин, не говорил я этого, - покачал головой дядюшка Зак, ничуть не смутившись. - В Хассенворте я только по делам бываю, хотя и часто бываю, да. Племяш там у меня живет, лавочку держит.

- Что за лавочка? - осведомился де Сегюр, словно это и в самом деле было важно.

- А мясом торгует.

- А ты, стало быть, ему мясо-то и поставляешь?

- Ну да, а как же.

- А хозяйство твое где же?

- А там дальше за городом, - махнул рукой дядюшка Зак.

- Понятно, - произнес граф и без перехода продолжил: - И вот ты нас в город везешь, не зная, кто мы и что. А может, мы гроггендорские шпионы? Или тлукахалянские.

- Тлукаляханские, - поправил возница. - Нет, ну какие же вы шпионы, не во гнев будь сказано. Шпионы бы и оделись понезаметнее, и про короля нашего покойного с дочкой евонной все бы знали.

- А знаешь, что это за одежда? - вмешался Локхарт. Де Сегюр посмотрел на него, словно хотел сказать: "Не стоит, полковник, не здесь и не сейчас". Но Локхарт исполнился решимости сказать правду до конца - и посмотреть на реакцию.

- ЧуднАя какая-то, не во гнев будь сказано, - откликнулся дядюшка Зак без особого, впрочем, удивления или интереса. - Костюм не костюм, доспех не доспех. И не кожа вроде, и не ткань. Сроду такого не видывал.

- Это космические скафандры, - сообщил Локхарт ровным тоном. - Мы прибыли из космоса. То есть на самом деле мы с Земли. Но вчера мы вернулись из... очень долгого путешествия.

- Вот оно как, - в очередной раз произнес дядюшка Зак, что, видимо, должно было означать: ну, из Космоса так из Космоса, я о таком месте, правда, не слыхал, ну да мало ли стран и городов на свете.

- Ты не понимаешь, - терпеливо сказал Локхарт. - Космос - это небо. Мы летали к звездам. Я понимаю, тебе трудно в такое поверить, - поспешно добавил он, упреждая возражения - хотя возница даже не открыл рта. - Название "Добрая воля" тебе, очевидно, ничего не говорит. Но, я полагаю, вчера во второй половине дня даже из города - и даже с твоей фермы - было видно и, вероятно, даже слышно, как в море на востоке упал... метеорит. Падающая звезда. На самом деле это был наш корабль. Звездный корабль.

Возница продолжал молчать, и полковник протянул к нему руку в перчатке:

- Вот, можешь пощупать. Это действительно не кожа, не лен, не хлопок, не шерсть, даже не металл. Нигде в твоем мире не могут изготовить подобное. Раньше умели, но забыли, как. Не пропускает воду и воздух, не горит в огне, не пробивается стрелой. Я могу все это продемонстрировать прямо на себе. Это доказательство, что я не вру. Теперь ты мне веришь?

- Если доброму господину так угодно, - пожал плечами дядюшка Зак.

Локхарт тяжело вздохнул.

- Ну хорошо, - сказал он. - Ты знаешь, что случилось на Земле? Хотя бы в самых общих чертах?

- Где случилось? Когда случилось?

Полковник понял, что его вопрос и впрямь бессмысленный. Если бы житель античности вдруг возник посреди средневековой Европы, где-нибудь среди убогих загаженных хижин, выстроенных на руинах форумов, величественных храмов и мраморных терм, и начал расспрашивать местного крестьянина "что случилось?", тот бы просто не понял, о чем его спрашивают. С его точки зрения ничего не случилось, жизнь идет себе своим чередом.

- За последние два столетия, - пояснил Локхарт. - Была какая-то большая война? Катастрофа? Эпидемия?

- Ну, за двести-то лет войн было видимо-невидимо. Но про это вы лучше ученых людей расспрашивайте. В столице вон ежели будете, так там целый скрипторий, - возница выговорил это слово без запинки, - где все эти летописи хранятся.

- А это? - полковник в отчаянии ткнул пальцем в небо и махнул рукой вперед-назад вдоль по-прежнему различимой тонкой белой полосы Кольца. - Это когда и как возникло, ты знаешь?

Дядюшка Зак посмотрел вверх.

- Всегда там было, - ответил он равнодушно.

Дорога пошла в гору, и возница все же спрыгнул с телеги, дабы облегчить задачу коню, но решительно запротестовал, когда то же самое попытались сделать астронавты.

- А позвольте спросить, добрые господа, - произнес он, шагая рядом с телегой, - вам в Хассенворте, помимо постоялого двора, может, еще что надобно? Так вы скажите, я подскажу.

- Надобно, - согласился Локхарт. - Встретиться с местным... градоначальником. Насколько сложно это устроить?

- Ну... - задумчиво протянул дядюшка Зак, - начальников-то в городе сейчас почитай что два. Тут ведь какое дело, вообще-то эти земли принадлежат его сиятельству графу Хагентраубу. Но Хассенворт еще в запрошлом царствовании получил статут вольного города. Напрямую, стало быть, короне подчиненного, а больше над ним сеньоров никаких нет. Гражданский начальник тут, стало быть, бургомистр, которого жители сами избирают, и он перед королем ответственный за сбор налогов и все такое. Ему же городская стража подчиняется и ополчение, на случай ежели на город нападет кто. Но сейчас, потому как времена неспокойные, в помощь местному ополчению еще военный гарнизон сюда прислали. Командует гарнизоном капитан Дармонт. Он сюда, вестимо, от короля поставлен и перед бургомистром не ответственен - хотя и в городские дела, не касательные обороны, мешаться не должен, - это "не должен" вместо "не вмешивается" не ускользнуло от внимания Локхарта. - Но ежели война и осада, тогда вся власть переходит к нему...

- Вот с ним нам и надо встретиться, - принял решение полковник. Офицер, назначенный от самого короля, несомненно, куда больше отвечал их задаче установить контакт с правительством, чем местный чиновник, занятый исключительно локальными хозяйственными вопросами.

- Тут вот еще что, - продолжал дядюшка Зак. - Поговаривают, что граф Хагентрауб, не во гнев будь сказано, хотел бы вернуть себе земли и привилегии, утраченные еще его дедом. В том числе и восстановить свою власть над Хассенвортом. Оно и понятно, в Хассенворт-то, почитай, все дороги с побережья сходятся, ну, в этой части страны, вестимо, а к северу и к югу отсюда гавани посерьезней, чем тутошняя бухточка, куда большому кораблю не войти. И все, выходит, через город вглубь страны идет, на столицу отсюда самая прямая дорога, а пошлина - прямиком в королевскую казну, графу ничего не перепадает. А капитан Дармонт когда-то служил под его знаменами, под графскими-то. Думается, король это учел, сюда его посылаючи...

- В самом деле? - хмыкнул Локхарт. Все эти средневековые интриги были для него в новинку, но простую логику, кажется, никто не отменял. - По-моему, если между графом и королем и впрямь существуют... разногласия, было бы разумнее поставить во главе местного гарнизона противника графа, а не его сподвижника.

- А я так полагаю, король наш Гумбольдт мудро поступил, - возразил дядюшка Зак. - С одной стороны, уважение графу выказал. Ежели что, им с капитаном, а через него, выходит, и с королем легче договориться-то будет. А с другой стороны, капитан графа хорошо знает и заранее, значит, лучше прочих скумекать может, чего от того ожидать...

- Все это верно при условии, что капитан хранит лояльность королю, - заметил Локхарт, уже забывший о своем нежелании обсуждать большую политику с простым крестьянином.

- Вестимо, так, - согласился дядюшка Зак. - Но, покуда на троне в Дракенхайме сидел Гумбольдт, он, как видно, не имел причин капитану не доверять. Дармонт, сказывают, не только рубака отчаянный, но и командир дельный. Но поговаривают также, что он, как и граф вообще-то, ждал воцарения Арвика. Вроде бы даже Арвик графу обещал дедовские привилегии вернуть, как на трон сядет. А теперь, когда такая неожиданность для них вышла, что Элинор нашей королевой будет... уж и не знаю, что станется. Не во гнев будь сказано.

- Вот оно как, - невольно произнес теперь уже Локхарт. - А кто такой этот Арвик?

- Старший сын покойного короля.

- Есть еще и младший? - уточнил полковник.

- Нет, сына нету. Был, правда, да еще в младенчестве помер. Дочь только осталась.

- Как же вышло, что сестра наследует трон в обход старшего брата? - Локхарт не разбирался в средневековых системах престолонаследия - де Сегюр наверняка мог бы поведать об этом больше - однако был уверен, что даже те из них, что предоставляли женщинам равное с мужчинами право на трон, не допускали нарушения принципа старшинства. Хотя, конечно - прав де Сегюр - ниоткуда не следует, что нынешнее средневековье точно копирует предыдущее...

- Он ей, в общем-то, не совсем брат, - пояснил крестьянин. - Наполовину только. От первой, стало быть, жены. По завещанию короля объявлен незаконнорожденным. Так что он теперь и не принц Арвик вовсе, а просто граф Дункельт.

- Как так может быть? - вновь удивился полковник. - Если от жены, то какой же он незаконнорожденный?

- Да тут вот какая тонкость вышла... Мать-то его, Арвика значит, герцогиня Гейнская, с ума сошла. А ежели один из супругов безумный, брак расторгается.

- Так когда она, собственно, лишилась рассудка? До рождения сына или после? Хотя тут, по логике, даже не о рождении, а о зачатии надо говорить...

- Так в том-то и закавыка! Всегда считалось, что после. Король-то с ней официально развелся, когда Арвику уже второй год шел. И никто вроде как и не сомневался, что Арвик нашим королем будет. Не всем это нравилось, по правде говоря. Ну сами понимаете, коли мать безумная, не во гнев будь сказано, чего можно от сына ожидать? А после или не после... такие вещи, известное дело, часто наследственную склонность имеют. И нрав у Арвика и впрямь, поговаривают, крутой, чтобы не сказать - бешеный... Ну вот, а как, значит, король помер и завещание-то его вскрыли, так оказалось, он там объявляет, что супруга его была душевнобольною с самого начала, а стало быть, по нашему закону, брак считается недействительным, хоть развод и позже был. Ибо сказано: "в здравом уме и доброю волею". И, стало быть, наследницей своей назначает он принцессу Элинор.

- Ясно, - кивнул Локхарт.

- Так и это еще не все, - продолжал дядюшка Зак. - По старому-то закону девица все равно не может наследовать, пока хоть какие мужчины в роду есть. Сначала, стало быть, сыновья короля по старшинству, ежели их никого в живых не осталось - то их сыновья, ежели ни королевских сыновей, ни королевских внуков нет - тогда королевские братья, затем их сыновья, и вот только коли никого из них нет, тогда до дочерей очередь доходит. А значит, ежели не Арвику, то трон должен был достаться герцогу Бронгарскому, младшему брату Гумбольдта. Он, кстати, всему королевскому войску командующий, и Дармонт теперь ему напрямую подчиняется... Но Гумбольдт в своем завещании прежний закон изменил и волю короля превыше него поставил.

- А что, он не имел на это права? - спросил полковник.

- Как король, конечно, имел. Если б он при жизни такой указ издал, никто бы и не пикнул. Ну то есть, может, и пикнули бы, но про себя. Но когда указ, ранее не оглашенный, вводится в действие завещанием, стало быть, уже после смерти... выходит, вроде как мертвый король закон издает. Никогда у нас такого прен-цен-дента не было, вот ученые люди головы-то и ломают. Одни говорят - не может мертвец законы менять, со смертью его власть кончилась, по завещанию только имущество распределять можно. Другие говорят - живой или мертвый, он все равно наш король до тех пор, пока новая коронация не состоялась, и посмертная воля ничем от прижизненной не отличается...

- Отчего же он не издал указ при жизни и не расчистил дочери дорогу к трону?

- На то, значит, была его королевская воля, - ответил крестьянин, похоже, не желая углубляться в тему. Но Локхарт уже и сам вспомнил слова о том, что смерть Гумбольдта, возможно, не была естественной. Может быть, его убили именно для того, чтобы он не успел ввести в действие этот указ - но королю все же удалось перехитрить своих убийц...

Или же нет. Коронация, вроде как, еще не состоялась.

- Так на чьей же стороне Дармонт - Арвика или его дяди? - осведомился де Сегюр.

- Я к нему в голову влезть не могу и клеветать почем зря на королевского слугу не стану, - вновь уклонился дядюшка Зак. - Полагаю только, что всякий верноподданный должен королевскую волю уважить и новой нашей государыне присягнуть, а смуты и раздоры никому, кроме иноземных врагов наших, не надобны.

Повозка вновь выбралась на ровную местность, и возница, одобрительно потрепав коня по холке, вновь вскарабкался на свое место. До города оставалось уже недалеко.

- Так что вы думаете, добрые господа? - осведомился дядюшка Зак. - Я-то, вестимо, простой крестьянин, к городскому начальству не вхож - ни к тому, ни к этому, разве что дорогу показать могу. Про то, что выше, уж и не говорю, но вы-то мне не чета, вас-то, я чай, и там примут. А только вам подумать бы, к кому вам надобно...

- Да, - ответил Локхарт, - мы подумаем. Пока что отвези нас на постоялый двор.

Вблизи стены Хассенворта, сложенные из разновеликих, но тщательно пригнанных друг к другу каменных глыб, выглядели еще более внушительно и уж совершенно точно не походили на декорацию. Локхарт поднял голову, разглядывая зубчатый гребень, представил, каково во время штурма падать оттуда, с высоты в добрые пятнадцать метров, и невольно поежился. Такая перспектива казалась куда менее приятной, чем быть сбитым ракетой или лазером во время боевого вылета, где если и не успеешь катапультироваться, то, по крайней мере, умрешь мгновенно. Наклонные желоба примерно на середине высоты стены с черными потеками под ними, как видно, оставшимися от кипящей смолы или масла, также не сулили осаждающим ничего хорошего.

Впрочем, сейчас город, залитый светом послеполуденного солнца, с гостеприимно распахнутыми воротами, производил скорее мирное впечатление, и даже знамена над башнями, вознесшими свои зубчатые короны на полуторную высоту стен, не гордо реяли, а лишь вяло колыхались на слишком слабом ветру, так что Локхарт не сразу разобрал их рисунок из трех вертикальных полос - черной, желтой и синей. Ниже с тех же флагштоков свисали двухвостые сине-белые вымпелы - это, вероятно, были цвета самого города.

- Так ты говоришь, эта страна называется Дракенхайм? - уточнил полковник у возницы.

- Нет, - откликнулся тот, - это королевство Айринтия. Дракенхайм - наша столица. До нее отсюда в три дня доехать можно, а ежели лошадей менять, и того быстрее.

"Что-то около сотни миль, наверное", - подумал Локхарт. Необходимость потратить три дня там, где прежде по скоростному шоссе или по воздуху можно было добраться за час, свидетельствовала о свершившейся катастрофе даже отчетливей, чем сожженная деревня и крепостные стены города. Мир снова стал большим, подумалось полковнику.

- Мы вообще на материке или на острове? - предпочел уточнить он.

- Ну, как сказать? Кабы канал вдоль границы с Гроггендором докопали, был бы остров. А как его бросили, денег, мол, нет в казне, так и выходит, что нет.

"Гроггендор на севере", - вспомнил Локхарт.

- А тебе что-нибудь говорит название "Флорида"? - спросил он без особой надежды.

- Не слыхал, - пожал плечами дядюшка Зак.

Повозка въехала в городские ворота. Двое стражников с алебардами, в шлемах с железными полями и блестящих нагрудниках, подпирали стены коридора с полукруглым потолком, идущего сквозь толстую надвратную башню. Они не стали требовать ни платы за въезд, ни каких-либо документов, и лишь проводили телегу скучающе-равнодушными взглядами, словно в ворота этой средневековой крепости каждый день въезжали астронавты в скафандрах.

Коридор изогнулся коленом внутри башни - пожалуй, неопытные лошадь и возница могли бы и застрять в этом месте, но привычный конь дядюшки Зака даже без понуканий хозяина протащил телегу через поворот, ни разу не зацепив стен. Тем не менее, Шрамм проворчал что-то сердитое, очевидно, выражая возмущение нелепостью подобной архитектуры.

- Это чтобы нападающие, даже проломившись через внешние ворота, не смогли протащить таран к внутренним, - пояснил де Сегюр. - И вот еще, - он указал вверх.

Астронавты подняли головы и увидели в полукруглом каменном потолке щели бойниц и круглые отверстия желобов для поливания маслом и кипятком. Да, непрошеных гостей в этом коридоре ожидал в прямом смысле горячий прием. И, хотя к повозке дядюшки Зака у защитников крепости, очевидно, не было претензий, мысль о том, что они и в эту минуту находятся на посту и готовы применить свои смертоносные средства по первому приказу, явно не добавляла уюта в этом полутемном и узком проходе. Так что астронавты почувствовали себя комфортнее, когда повозка, наконец, вновь выбралась на свет, выехав через внутренние ворота на улицу города.

Народу на узких, мощеных булыжником и присыпанных соломой улицах Хассенворта было неожиданно много - хотя, казалось бы, час был слишком поздний для хозяек и служанок, возвращающихся с покупками, и слишком ранним для ремесленников, направляющихся после работы по домам или по кабакам. Тем не менее, по улицам неспешно фланировали и деловито шагали представители обоих полов, одетые по большей части ярко и пестро. Даже с учетом того, что среди них, очевидно, присутствовали представители разных сословий и уровня доходов, какой-то общий стиль и мода не просматривались совершенно; похоже, каждый из горожан руководствовался своим собственным вкусом (причем даже в большей степени, чем кошельком). Попадались грубые кожаные и мягкие замшевые куртки, бархатные камзолы с кружевными жабо, короткие и длинные плащи (некоторые с застежкой на одном плече, некоторые с капюшонами, что придавало им сходство с монашескими рясами, но для ряс они были слишком нарядных цветов), рубахи-камизо, как у дядюшки Зака (но опять же более яркие), узкие и длинные блио с рукавами, едва не волочащимися по земле, и расшитыми бисером поясами, короткие расфуфыренные жакеты с рукавами-буф и опушенным гофрированным подолом, двухцветные котарди с накладными фестончатыми воротниками, шляпы всевозможных видов - от мягких и жестких колпаков до украшенных перьями беретов и треуголок, короткие панталоны с полосатыми чулками, кожаные штаны, длинные чулки-шоссы (нередко разного цвета на левой и правой ногах), башмаки и туфли с блестящими пряжками, сапожки с острыми, загнутыми вверх носами, ботфорты с широкими отворотами, сандалии с затейливым плетением ремешков; две смешливые девицы и вовсе шлепали босиком, но при этом обе были облачены в яркие нарядные платья - желтое и оранжевое, совершенно разного покроя. Словом, историк средневекового костюма насчитал бы здесь, наверное, стили доброго десятка стран и эпох, и космические скафандры на фоне всего этого буйства красок и фасонов смотрелись не так чтобы заурядно, но и, вероятно, не слишком шокирующе.

- У вас тут всегда так одеваются? - спросил Локхарт у возницы, чья обыденная серо-коричневая одежда теперь не столько делала его неприметным, сколько выделяла в пестрой толпе, сквозь которую медленно продвигалась телега.

- Так карнавал же, - ответил тот. - Осенняя ярмарка.

"Ах вот оно что! - понял полковник. - Тогда, вполне возможно, где-нибудь здесь мы увидим и карнавальный костюм, сшитый в подражание нашей эпохе." Однако ничто подобное так и не попалось ему на глаза. Неужели время, предшествовавшее крушению цивилизации, забыто полностью? Или, может быть, считается проклятым, и любые подражания ему под запретом... Зато от внимания Локхарта не укрылось что, несмотря на все эти праздничные одежды, многие горожане, отнюдь не только солдаты или стражники (каковые как раз на улицах попадались редко), были вооружены - чаще всего короткими мечами или кинжалами, изредка встречались длинные тяжелые шпаги с затейливыми эфесами (очевидно бессильные против латного доспеха, но вполне способные проткнуть кольчугу). Впрочем, карнавалы никогда не были таким уж беззаботным и безобидным мероприятием; уличные карманники и пьяные драки - еще не худшие из угроз, возможные в густой, шумной, пестрой толпе. Особенно если празднество предусматривает еще и маскарад. Пока что, правда, масок нигде видно не было.

- А у вас тут довольно чисто, - заметил де Сегюр, проводив взглядом босоногих девиц. Действительно, мало кто решился бы по доброй воле - а не по крайней нужде или приговору суда - прогуляться подобным образом по улицам того, прошлого средневековья, где конский навоз был еще не самой худшей проблемой, ибо жители опорожняли прямо из окон на улицы ночные горшки и чаны с помоями. Из-за запрудившего мостовые народа чистоту улиц Хассенворта сложно было оценить напрямую, но уже отсутствие зловония, сопровождавшего всю жизнь обитателя классического средневекового города, говорило о многом. - Может, здесь и канализация есть?

- А то как же, - ответил дядюшка Зак, не удивившись мудреному слову. - Не свиньи, чай, в хлеву-то жить.

Граф что-то удовлетворенно пробормотал по-французски - кажется, что такое средневековье нравится ему куда больше, чем предыдущее. Дальнейшие расспросы, впрочем, выявили, что воду в Хассенворте - как и в других городах Айринтии - черпают все же из колодцев или покупают у водовозов, а для того, чтобы принять горячую ванну (представляющую собой жестяную лохань или и вовсе бочку), надо сперва нагреть воду на плите, отапливаемой углем или дровами. О паровых машинах дядюшке Заку слышать, разумеется, не доводилось.

- Прямо какой-то рок преследует эту очевидную идею, - возмущался де Сегюр, обращаясь к своим спутникам. - Она была известна еще Герону Александрийскому во втором веке до нашей эры, но человечество почему-то упорно игнорировало ее аж до конца XVIII столетия. А вот теперь снова умудрилось забыть! Хотя каждая хозяйка знает, как пар подбрасывает крышку...

- Боюсь, что человечество умудрилось забыть отнюдь не только это, - мрачно заметил Локхарт.

Возница тем временем, наконец, поворотил с запруженной народом улицы в какой-то закоулок, где не было вообще никого, и поехал быстрее; телегу сильно затрясло на булыжниках. Еще несколько поворотов в лабиринте узких и кривых улочек - и дядюшка Зак натянул поводья.

- Вот, добрые господа, - объявил он. - Гостиница "У Готлиба".

Астронавты без особого восторга разглядывали трехэтажное здание из темного кирпича под пологой серой крышей, втиснутое между двумя соседними в конце безлюдного переулка. Окна выходили на глухую стену дома напротив. Над единственной дверью не было никакой вывески или надписи.

- Это - гостиница? - недоверчиво произнес Локхарт, думая про себя, что слепая кишка этого переулка - идеальное место для засады. Народ, празднующий на главных улицах, даже и криков не услышит, а если и услышит - определенно не станет вмешиваться... - Где название? Где это... помещение для лошадей?

- Так это ж все там, с другой стороны! - махнул рукой дядюшка Зак. - Вы меня извините, добрые господа, что я вас к заднему выходу привез, но к парадному сейчас через эту толпу мы бы еще полчаса проталкивались. Лошадей ведь у вас все равно нет, не во гнев будь сказано...

- А почему именно сюда? Ты ведь говорил, есть и другие гостиницы.

- Так ведь эта ближе всех. И потом, в "Кружке и подушке" публика не очень чистая, а в "Золотом гусе" неведомо еще, есть ли места, особливо на пятерых-то, да и в "Кружке" тоже. Ярмарка же.

- А здесь, значит, точно есть? - усмехнулся Локхарт. - И ты в этом уверен, не заходя внутрь?

- Для меня найдутся, - лукаво улыбнулся дядюшка Зак. - Хозяин-то тутошний - мой добрый знакомый.

- И ему, стало быть, мясо поставляешь?

- Ну, сейчас нет, племяшу заработать даю, а в прошлом, ну, были общие дела. И дочка евонная, племяша-то, служанкой тут, Ильзой звать. Вы, как я вам понадоблюсь, ей только скажите, она меня мигом известит... Да вы внутрь-то зайдите, добрые господа, - продолжал крестьянин, видя нерешительность своих новых знакомых. - Не понравится, ну, тогда в другое место поедем.

Локхарт обдумывал это предложение. Все это слишком походило на ловушку. Уже и переулок-то сомнительный, а уж внутри здания расправиться с ними... скафандры, правда, почти невозможно проткнуть или разрезать теперешним оружием - если успеть защелкнуть шлем - но они не помешают переломать все кости палицей или топором. К тому же и человека в скафандре можно лишить свободы - а дальше, к примеру, морить жаждой и голодом, да и разобраться, как снимается скафандр, не слишком сложно. С другой стороны, с момента их случайной встречи дядюшка Зак ни с кем посторонним не общался, стало быть, подготовить ловушку не мог... хотя как знать, кому он мог незаметно мигнуть в этой толчее? Какой-нибудь мальчишка, пока телега пробиралась сквозь толпу, мог успеть добежать и сообщить хозяину, что ему везут подходящих "клиентов". Подходящих, правда, для чего? Для ограбления? Это, конечно, наиболее вероятная опасность; если бы речь шла об обвинении в ереси или шпионаже, за дело, вероятно, взялись бы стражники...

Тем не менее, придется рискнуть. Если они не доверятся дядюшке Заку - кому-то довериться рано или поздно все равно придется. И совсем не факт, что этот кто-то будет надежнее.

- Ладно, - принял решение Локхарт, слезая с телеги, - пойдем потолкуем с хозяином и посмотрим комнаты. А мои люди пока останутся здесь. Присмотрят заодно за твоим... экипажем.

- Ох, хитры вы, добрый господин, - ухмыльнулся возница, - не во гнев будь сказано. Ну, оно и правильно, я бы тоже в незнакомом городе стерегся, по нынешним временам особливо. А только, сами изволите убедиться, тут никакого обмана, дядюшка Зак - человек честный, это вам всякий скажет.

Возница и полковник подошли к двери; дядюшка Зак дернул дверь - оказалось заперто - затем постучал - самым обычным стуком, не похожим на условный. Через несколько мгновений дверь открылась; на пороге стоял хмурый детина с лошадиной челюстью, который, конечно, вполне мог быть и обычным трактирным слугой, но едва ли отвечающим за прием новых постояльцев. Он ничего не сказал, лишь уставился выжидательно.

- А покличь-ка нам, братец, хозяина, - велел ему дядюшка Зак.

Детина все так же молча удалился куда-то вглубь полутемного коридора.

- Обычно-то здесь, изволите видеть, не заперто, - сообщил крестьянин Локхарту извиняющимся тоном, - это, видать, из-за ярмарки, чтоб кто не надо не шастал. Тут щеколда простая, - он показал на двери, - изнутри-то завсегда выйти легко.

- Зачем же нам выходить через черный ход, а не через парадный? - вновь усмехнулся полковник.

- Ну как, мало ли... время сэкономить, чтоб вокруг не идти...

"И не попадаться на глаза, кому не надо, - подумал Локхарт. - А то и попросту сбежать, пока, допустим, хозяин или кто еще отвлекает зашедших с парадного входа разговорами... Кстати, отсюда, пожалуй, не только через черный ход, но и через крышу удрать можно, хоть налево, хоть направо. Соседние дома-то вплотную..."

Заскрипели половицы под торопливыми шагами, и к гостям, на ходу обтирая руки висевшим на шее полотенцем, вышел, очевидно, сам Готлиб. Это был невысокий, не сказать чтобы жирный, но плотно упитанный мужчина лет пятидесяти с круглой плешивой головой и щекастым лицом. Обменявшись радушным, но торопливым приветствием с дядюшкой Заком, он повернулся к потенциальному клиенту (так же не показывая никакого удивления по поводу его наряда):

- А вам, сударь, верно, комнату?

- Вообще-то пять комнат, - уточнил полковник.

- Пять? - Готлиб потеребил гладко выбритый круглый подбородок. - Это, осмелюсь заметить, сударь, непросто будет. Ярмарка...

- Да ясное дело что ярмарка, - перебил его дядюшка Зак. - Но господам очень надобно. Они, видишь ли, с корабля спаслись, который потонул в наших водах, им сейчас совсем некуда податься. Надо где-то остановиться, пока не свяжутся с кем надо и не решат, как и что. Я обещал, что у тебя местечко найдется, ты уж не подведи старого приятеля.

Готлиб выглянул из двери через плечо Локхарта, окидывая взглядом его спутников.

- В принципе, не обязательно пять отдельных комнат, - решил упростить задачу полковник. - Мы можем пока поселиться и вместе, но чтоб не слишком тесно и чтобы нас никто не беспокоил.

- Есть большая комната на первом этаже с двухэтажными нарами, но это для людей совсем простых, - поведал хозяин. - А для благородных найдутся две комнаты на двоих, в одну велю третью кровать поставить. Пойдет? Правда, они не рядом...

- Вот это плохо.

- ... но я попрошу постояльцев местами поменяться, думаю, не откажут.

- Хорошо, но сначала покажите комнаты.

Комната оказалась на третьем этаже, под самой крышей; из окна открывался вид на все тот же переулок, который просматривался отсюда из конца в конец, что полковник оценил положительно. Убранство было вполне спартанским не то что по сравнению с высокотехнологичной каютой звездолета, но даже, вероятно, с номером отеля XIX столетия: кровати, пара жестких деревянных стульев, громоздкий шкаф и столик с парой запирающихся ключами ящиков, на котором стояли свечи, таз и кувшин с водой. Несмотря на наличие в городе канализации, такая роскошь, как отдельные уборные в номерах, не предусматривалась (общая находилась в конце коридора и представляла собой дырку в полу, венчающую косую трубу, подсоединенную, видимо, к проходящему через все этажи стояку; рядом стояло большое ведро с водой, в котором плавал ковш для смыва), но под кроватями предусмотрительно стояли ночные горшки. Очевидно, даже и для благородных господ не считалось зазорным пользоваться ими в присутствии друг друга.

- Вторая комната такая же, - сообщил Готлиб. - Столик вот так передвинем, как раз третья кровать войдет.

- Ну допустим, - пробормотал Локхарт. - И сколько за все это?

- Десять хеллеров в день с комнаты, свечи и вода входят, завтрак и ужин отдельно. Можно в общей трапезной, можно сюда заказывать - я за это дополнительную плату не беру, ну а служанке сколько от щедрот подкинете.

Локхарт понятия не имел, много это или мало, и опасался лишь фразы "плата вперед", но ее так и не прозвучало.

- В "Гусе" за такой номер чуть не вдвое возьмут, во время ярмарки особливо, - пришел ему на помощь дядюшка Зак. И хотя быстро проверить правдивость его слов не было возможности, притом что его желание разместить гостей именно у Готлиба было очевидным, полковник решил, что от добра добра не ищут, и от лица всех своих спутников выразил согласие.

Спустившись вниз, он сообщил им об этом; через несколько минут к гостям вышел хозяин, сообщив, что все в порядке, постояльцы второго номера согласились поменяться, и кровать уже принесли.

- Ну, вот и славно, - резюмировал дядюшка Зак, - я тогда поеду, а как понадоблюсь, вы, значит, Ильзе только мигните. И у Готлиба спрашивайте, что надо, не стесняйтесь.

Астронавты поднялись на третий этаж. Для того, чтобы обсудить положение, выбрали ту из комнат, где осталось две кровати и, соответственно, больше места. Когда все зашли внутрь, Локхарт бросил косой взгляд на Шрамма. Стоит ли обсуждать серьезные вопросы в его присутствии? Может, под каким-то предлогом отправить его в соседнюю комнату?

Предлог тут же нашелся. Де Сегюр сделал знак, призывая остальных к молчанию, и принялся обследовать стены - осматривая, прикладываясь ухом и даже простучав ту из них, что была общей со вторым выделенным астронавтам номером. Никто не стал спрашивать его, зачем он это делает.

- Не гарантирую, конечно, - резюмировал он, - но вроде никаких специальных приспособлений для подслушивания здесь нет. Так что, если мы не будем повышать голоса...

- Майор Шрамм, - сказал Локхарт, - вам поручение. Идите в ту комнату, сядьте возле этой стены с той стороны и слушайте. Если услышите наши голоса - стучите.

Шрамм вышел, никак не продемонстрировав своего отношения к этому распоряжению. Он все еще оставался офицером, а приказ есть приказ.

- Итак, - произнес Локхарт, когда четверо расселись (двое на стулья, двое на кровать), - мы все еще не знаем, что за катастрофа произошла на Земле, но сейчас это представляет для нас скорее академический интерес. Гораздо важнее разобраться с практической ситуацией, в которую мы попали. Как я понимаю, мы угодили в самую гущу средневековой политической интриги, и нам едва ли удастся остаться от нее в стороне. Так или иначе придется определяться с выбором союзников и, соответственно, противников. У нас, очевидно, имеется три - как минимум, три - претендента на трон...

- У них, - поправил де Сегюр.

- Что? - не понял полковник.

- Не у нас. У них. Не забывайте об этом, господа. Особенно вы, полковник. Я понимаю, что вы здесь родились...

- Не совсем здесь. Севернее, в Джорджии. Хотя и во Флориде прожил немало, работая на Космическом побережье.

- Да, разумеется. Но теперь это уже не ваша страна. Даже несмотря на то, что здесь все еще говорят по-английски. Это другой мир. В котором мы свободны от каких-либо патриотических обязательств и... сентиментальных соображений. Все это не должно влиять на наши решения. Мы должны руководствоваться исключительно целесообразностью.

- Это все еще люди, - хмуро заметил Вельо. - Земляне. Это, по-вашему, ничего не значит? Если так, зачем мы вообще летели назад? Можно было остаться и на Кэйли. Биосфера там вроде как не пострадала.

- Не утрируйте, доктор, - поморщился граф. - Разумеется, это люди, со всеми присущими человеку достоинствами и недостатками. Я не говорю, что из-за того, что их цивилизация деградировала, мы должны относиться к ним, как к животным. Я говорю лишь, что нам не следует принимать близко к сердцу проблемы Королевства Айринтия. Равно как и каких-либо иных теперешних королевств. В том числе, возможно, существующих на территории бывшей Франции, или Швеции, или Италии - если, конечно, там вообще еще осталась какая-то разумная жизнь.

- Нам все равно придется принять какое-нибудь подданство, - возразил Локхарт. - Если, конечно, мы не собираемся удалиться в пустыню и вести жизнь отшельников в пещере.

- А что, учредим свой собственный монастырь, - улыбнулся Якобсон, явно желая разрядить обстановку. - Братство Доброй Воли Небесной - разве плохо звучит?

- Скорее уж Падших с Небес, - проворчал Вельо.

- Ключевые слова здесь - "какое-нибудь", - ответил де Сегюр на слова командира. - Возможно, гроггендорское или тлукаляханское. Эти страны, очевидно, враги Айринтии - и, вполне возможно, друг друга - но отсюда отнюдь не следует, что жизнь там хуже, чем здесь. Возможно, наоборот. Есть, очевидно, и другие государства - в том числе и на территории Америки - о которых мы пока ничего не знаем...

- Надеюсь, вы не намерены начать шпионить на них прямо сейчас? - осведомился Вельо.

- Нет, разумеется. Не раньше, чем мы соберем о них достаточно сведений, чтобы понять, стоит ли оно того. Но мы должны иметь в виду и такую возможность. Я просто пытаюсь донести простую мысль: у нас нет ни юридических, ни моральных обязательств ни перед кем из ныне живущих на Земле. Исключая, - добавил граф после краткой паузы, - разве что друг друга.

- Рад, что вы об этом вспомнили, - буркнул Вельо.

- Друзья, давайте все же исходить из того, что сейчас мы находимся в Айринтии, и нам не стоит без крайней нужды ссориться ни с ее жителями, ни с ее властями, - вмешался Якобсон.

- Что возвращает нас к исходной теме, - кивнул Локхарт. - Единой власти в Айринтии сейчас, очевидно, нет. Точнее, она есть лишь формально - а впрочем, пока принцесса Элинор не коронована, даже это не факт. Ближайшими ее соперниками являются брат и дядя. На стороне брата - традиция престолонаследования и сомнительность способа, которым он был объявлен бастардом. На стороне дяди, помимо традиции и легитимности по старому закону - еще и армия, которой он командует. Плюс, очевидно, немалый жизненный и политический опыт. На стороне принцессы - только воля покойного короля, который уже, понятно, ни на что не способен повлиять. Честно говоря, в такой ситуации я вообще не понимаю, какие шансы у Элинор.

- За каждым претендентом, очевидно, стоит своя партия, - заметил де Сегюр, - сил которых мы на данный момент не знаем. И, кстати, силу королевской армии не стоит переоценивать. Если нынешнее средневековье в этом плане подобно классическому, эта армия отнюдь не тождественна всем вооруженным силам королевства. Это лишь войска королевского домена, подчиняющиеся непосредственно королю или, как в данном случае, его коннетаблю. Все крупные феодалы имеют свои собственные армии. Формально они являются королевскими вассалами и обязаны служить королю войском, но даже эта обязанность не требует от них предоставлять в распоряжение монарха все наличные силы - командование которыми они, как правило, к тому же сохраняют и под королевским флагом. По сути армии вассалов - это скорее союзные, чем непосредственно подчиненные королю войска. Которые при определенных обстоятельствах могут и перестать быть союзными. Плюс к тому, аналогичный принцип распространяется вниз по феодальной лестнице, а вассал моего вассала - не мой вассал. При этом войска неоднородны и по составу. Они могут состоять из профессиональных воинов - не обязательно дворян - связанных вассальными отношениями со своими сеньорами, пехотного ополчения, набираемого из крестьян, и отрядов наемников под собственным командованием, служащих исключительно за деньги. Это не говоря уже о возможном существовании фактически независимых рыцарских орденов или, скажем, церковной гвардии, если церковь в этом мире имеет атрибуты светской власти...

- Кстати, о крестьянах, - сказал Локхарт. - Как по-вашему, джентльмены, этот дядюшка Зак похож на одного из них?

- Даже с учетом того, что крестьяне в этой стране, видимо, ближе к британским йоменам, чем к французским вилланам, я сильно сомневаюсь, что этот человек - простой фермер, каким представляется, - заметил с усмешкой де Сегюр.

- Я не занимался всерьез говорами средневековья, но я бы сказал, что его речь - это не речь крестьянина, а речь человека, пытающегося изобразить из себя крестьянина, - согласился Вельо. - Сквозь нарочитое просторечие... иногда слишком нарочитое, на мой взгляд... проскакивают слова и выражения, характерные для совсем иных социальных страт. При этом его изначальное происхождение может быть и не знатным. Но разбирается он определенно не только в быках и коровах.

- Кстати, этот его мясной бизнес - тоже весьма примечательный момент, - подхватил де Сегюр.

- Вы так спросили его, почему он везет нас в город, будто подозревали, что он и нас на мясо пустить собирается, - припомнил полковник.

- Ну не то чтобы прямо так буквально, но, в общем, мясная лавка его племянника - если это действительно его племянник - это и в самом деле хорошее прикрытие. Вообще в средневековом городе и убийство, и избавление от трупа проще, чем в цивилизованном - прежде всего потому, что институт криминального расследования фактически отсутствует, стражники могут взять кого-то только с поличным или по доносу - но если надо, чтобы некий человек навсегда исчез... возможно, и после допроса с пристрастием... то мясная лавка - идеальное для этого место.

Раздался стук. Локхарт обернулся было к стене, за которой должен был нести свою вахту Шрамм, но тут же понял, что стучали в дверь.

Прежде, чем он или кто-то другой ответили, дверь скрипнула, приоткрываясь, и в щель просунулось хорошенькое личико со вздернутым носиком и ясными карими глазами.

- Можно? Я белье принесла.

Вновь не встретив противодействия, служанка - не вошла, не проскользнула, а как-то мигом оказалась внутри комнаты, пяткой затворив за собою дверь. При словах "средневековая трактирная служанка" воображение Локхарта рождало два противоположных образа: пышная разбитная девица с черными кудряшками и вываливающимися из глубокого декольте грудями, разносящая по залу литровые кружки пива, или, напротив, худая бледная скромница в чепце и фартуке, метущая золу где-нибудь у камина. Особа, объявившаяся в комнате со стопкой сложенных простыней в руках, не походила ни на один из этих вариантов. Прежде всего, это была совсем еще девчонка - едва ли ей исполнилось даже полные пятнадцать. И фигурой, и стремительностью движений она скорее походила на мальчишку - но для того, чтобы и впрямь сойти за такового, ей пришлось бы не только сменить юбку на штаны, но и обрезать пышные каштановые волосы, в художественном беспорядке реявшие вокруг ее головы. Чепец на подобных волосах был бы возмутительным надругательством. Немного веснушек на носу и чуть длинноватые передние зубы со щелкой между резцами ничуть ее не портили, а лишь подчеркивали озорной вид.

- Кровати позволите сейчас застелить? - осведомилась она таким тоном, словно не была служанкой, а, напротив, напоминала нерадивым слугам об их обязанностях.

Локхарт хотел было ответить "оставь белье, мы сами застелим", но затем подумал, что, возможно, здесь такое не принято и подрывает авторитет постояльца - а им очень важно выглядеть солидными клиентами, во всяком случае, до тех пор, пока они решат проблему собственной платежеспособности. Поэтому он с показной брюзгливостью ответил: "Ну давай, только побыстрее."

Девчонка проскользнула между сидящими к свободной кровати - успев по дороге окинуть быстрым внимательным взглядом всех четверых - и сноровисто принялась за дело, всей своей узенькой спиной демонстрируя, что ее ни капельки не интересует, какие такие разговоры ведут четверо необычных гостей в этой комнате. Но, разумеется, разговор с ее появлением прекратился.

- Ты, что ли, Ильза? - осведомился Локхарт, нарушая повисшую паузу.

- Ага, - ответила служанка, лихо взбивая подушку. - Так что вы, ежели вам чего надо, сразу меня зовите. Можно просто на лестницу выйти, крикнуть: "Ильза!" - и я услышу. Ну или вниз спуститься, если, скажем, других беспокоить не хотите.

"Ну да, - подумал полковник. - Когда в номерах ни телефонов, ни электрических звонков, как еще?"

- Племянница дядюшки Зака? - уточнил де Сегюр.

- Не. Я его тоже так зову, его все так кличут, но по правде-то это мой отец его племянник. Он у меня мясом торгует, это, как отсюда выйдете, направо - или налево, ежели через задний выход - и там будет Гончарная улица, вот по ней, значит, в сторону центра, это вот туда, - она махнула рукой, - там площадь будет с колодцем, вот от колодца, значит, направо, это будет Башмачная улица, ее сразу узнаете, там на первом же доме вот такой сапог жестяной здоровенный висит, и вот с нее второй поворот налево, и там как раз на углу его лавка будет, отца моего то бишь. За мясом только к нему идите, не пожалеете. Ни у кого в городе таких копченых колбас больше не найдете.

- Понятно, - усмехнулся граф. - А сюда он тебя пристроил?

- Ну, вестимо, он.

- А я думал - дядюшка Зак.

- Ну, он присоветовал.

- Готлиба - твоему отцу, или тебя - Готлибу?

- Да обоим, наверное. Они с Готлибом давние знакомые, у них старые дела были.

- Что за дела? - осведомился де Сегюр тоном светской скуки, но Ильза на это не клюнула:

- Мне про то не рассказывали, и вообще, я про хозяина не сплетничаю, - она взмахнула в воздухе покрывалом, позволяя ему опуститься на прежнее место, и принялась аккуратно расправлять складочки.

- А про гостей? - усмехнулся граф.

- Не, - Ильза обернулась, широко распахнув и без того большие честные глаза, - я никогда, могила! Мне вы завсегда доверять можете. Ежели разузнать чего надо, или позвать кого, или там записку передать - вы мне только скажите, я мигом. Хоть и на другой конец города могу сбегать.

- А хозяин-то отпустит? - продолжал расспрашивать де Сегюр.

- А что хозяин? Он знает, что ежели я куда бегу, так не просто так, а поручение гостей исполняю. А куда, какое - это ему дела нет. Я ж тут не единственная прислуга. Так вы вторую постель мне заправить-то дадите?

Локхарт и Якобсон, улыбаясь, пересели на другую кровать, освобождая Ильзе поле для деятельности. Управившись и там и осведомившись, желают ли гости обед в номер ("Возможно, но попозже", - ответил Локхарт), Ильза с оставшимся бельем выпорхнула из комнаты, чтобы заправить кровати и во втором номере.

Де Сегюр тут же сделал остальным знак молчать, на цыпочках подкрался к двери, замер возле нее на несколько секунд, затем резко распахнул - но весь этот маневр оказался напрасным, за дверью никто не подслушивал. Когда граф возвращался на свое место, на его лице отобразилось как будто даже легкое разочарование.

- Думаете, и Ильза вовлечена в шпионские игры? - скептически осведомился Локхарт.

- Сами посудите, как тут все складно стыкуется, - ответил граф. - Имеется некий дядюшка Зак, который все тут хорошо знает, но сам в городе не живет, а бывает наездами - якобы с фермы, а откуда на самом деле, про то горожанам знать не обязательно. У него тут имеется племянник с мясной лавкой, которую - помимо повода для частых визитов, не вызывающих подозрений - я уже сказал, как можно использовать. Кроме того, имеется Готлиб с его гостиницей, удобно обустроенной как для тех, кто желает незаметно в нее попасть, так и для тех, кому может понадобиться внезапно и быстро ее покинуть. И нас, заметим, провели именно этим путем. При этом гостиница - это опять-таки такое место, где появление посторонних в городе людей и встреча их друг с другом есть дело совершенно естественное и подозрений не вызывающее. У Готлиба с Заком давние, но не конкретизируемые связи. И, кстати, совсем не обязательно дружеские. Тут возможны варианты от регулярного жалованья до шантажа. И в этом случае Ильза может быть не только связной между гостиницей, мясной лавкой и Заком, но и, в некотором роде, надзирательницей, присматривающей за Готлибом...

- А она не слишком мала для этого? - не выдержал Вельо.

- Ну, во-первых, она может оказаться старше, чем выглядит, - невозмутимо возразил граф. - Во-вторых, в средневековье люди вообще взрослели рано. Девушку могли выдать замуж в четырнадцать, а то и раньше; если она оставалась незамужней в двадцать пять, то уже считалась старой девой, а в сорок - старухой... Ну и, разумеется, я не знаю, насколько она посвящена в детали. Вполне возможно, что ее задача - только наблюдать и докладывать, а с этим она справиться вполне в состоянии. Плюс выполнять поручения особых клиентов, передавать те же записки - и совсем не факт, кстати, что не заглядывая в них при этом... Ну а то, что из-за возраста и пола ее мало кто может заподозрить в чем-то серьезном - это дядюшке Заку и тем, кто за ним стоит, сами понимаете, только на руку.

- Вы полагаете, на самом деле никакого родства между ними нет? - спросил Якобсон.

- Может быть, и есть. А что вас смущает? Средние века - пора наследственных ремесел. Династия королей, династия гончаров, династия шпионов. Риск? Ну да. Но ведь и король, готовя сына к царствованию, знает, что того могут убить - но не предлагает ему из-за этого выбрать более спокойную работу..

- Сына или дочь, - пробормотал Локхарт.

- Именно так.

- Так на чьей стороне, по-вашему, Зак - и куда, соответственно, пытается нас втянуть? - спросил полковник. - Вроде бы формально он высказывал лояльность принцессе, но это, как я понимаю, ничего не доказывает?

- В общем случае, разумеется, не доказывает, - согласился граф. - Не будет же он заявлять первым встречным незнакомцам о своей нелояльности к официальной власти. Но Зак и его сеть, очевидно, обосновались здесь задолго до нынешних событий. А в Хассенворте, напомню, своя специфика. В то время как в королевстве в целом готовятся столкнуться три силы, здесь имеется граф Хагентрауб, который на трон, как я понимаю, не претендует, а просто хочет под шумок вернуть себе город, что, кстати, местных жителей вряд ли прельщает. И он, соответственно, готов поддержать того, кто ему это пообещает, а это Арвик. Но раньше Арвик, напомню, считался законным наследником. Поэтому графу не было особого резона создавать здесь свою тайную сеть, готовящую, к примеру, захват города - достаточно было просто сидеть и ждать, а уж если интриговать, то не здесь, а в Дракенхайме, чтобы Арвик не передумал. Для Арвика отдача города, снижающая, что ни говори, королевские доходы - вынужденная мера, а никак не цель, а может быть, с его точки зрения и вовсе пустяк, не стоящий внимания. Соответственно, ему создавать такую сеть тем более нет смысла, да и, подозреваю, когда дядюшка Зак обосновался здесь, Арвик был еще ребенком. В свою очередь, король и его брат-коннетабль действовали в то время заодно; герцог, очевидно, мирился со своим положением младшего брата, которому не светит престол - о его лояльности Гумбольдту свидетельствует хотя бы должность, на которую тот его назначил - и лишь теперь его настроение на сей счет поменялось, или, во всяком случае, могло поменяться. В прошлом же, повторяю, они действовали сообща и прислали сюда своего человека, с кандидатурой которого были согласны оба - но этот человек не Зак, а Дармонт, причем с явными, а не тайными полномочиями. Остается еще и такой вариант, что свою сеть создали сами горожане, желающие во что бы то ни стало отстоять свой статус вольного города. Но в этом случае, скорее всего, дядюшка Зак был бы не пришлым фермером, бывающим в городе наездами, а, напротив, городским ремесленником или купцом, совершающим деловые поездки вовне...

- Так кто же в таком случае? - удивился Локхарт.

- Я думаю, все-таки король. Во-первых, он мог организовать негласное наблюдение за ситуацией в городе еще в те времена, когда здесь не было никакого Дармонта. Негласное потому, что наличие явного соглядатая от короля, видимо, нарушает привилегии вольного города, и лишь ухудшение политической ситуации - в первую очередь внешняя угроза, реальная или преувеличенная - дало для этого достаточный повод, вероятно, оформленный как просьба о защите от самих горожан. А во-вторых, Дармонт - в прошлом человек Хагентрауба, а ныне человек герцога Бронгарского. И для короля вполне закономерно было желание, никоим образом не выказывая своего недоверия, все же тайком за ним приглядывать.

- Вы забыли еще одну возможность, - буркнул Вельо. - Та самая внешняя угроза. Иностранные шпионы.

- Тоже не исключено, - согласился де Сегюр. - Хассенворт - город хоть и не портовый, но прибрежный. В случае высадки десанта со стороны Атлантики он может сыграть существенную роль. Но то, как Зак говорил с нами, совсем не походило на вербовку в пользу иностранного государства. Скорее наоборот. Да и смысла особого нет нас вербовать, мы все еще слишком приметны - иностранной державе нужны отнюдь не такие агенты... Собственно, Зак сказал это открытым текстом.

- А что ему вообще от нас надо? - воскликнул Вельо. - По-вашему, это нормально - вот так с бухты-барахты втягивать в политические игры первых встречных незнакомцев?

- Мы не просто незнакомцы, - тонко улыбнулся де Сегюр. - И встреча на дороге, полагаю, была не случайной. Как справедливо заметил наш командир, падение "Доброй воли" должно было быть видно и слышно из города. Еще до того, как звездолет упал в океан, он вошел в плотные слои атмосферы на гиперзвуке... С точки зрения жителя средневековья это, конечно, всего лишь метеорит - хотя и такое событие само по себе примечательно, тем более для людей эпохи, склонной трактовать природные и особенно небесные явления в мистическом и пророческом смысле. Но дядюшка Зак счел это событие достаточно важным, чтобы поехать посмотреть лично. Кстати, то, что он прибыл лишь на следующее утро, доказывает, что в городе его на тот момент не было, и, возможно, не было даже в окрестностях. Кто-то примчался и доложил ему...

- Почему же Зак не взял с собой никого для подстраховки? - усомнился Локхарт.

- Возможно, в определенных ситуациях он предпочитает действовать в одиночку.

- Думаете, он понял, кто мы такие на самом деле? Еще до того, как я попытался ему втолковать?

- Не исключено. У меня не возникло впечатления, что цивилизованное прошлое забыто здесь начисто. Канализацию, к примеру, они сохранили... Скорее эта тема просто считается табу. Возможно, это табу достаточно эффективно, чтобы вытравить тему из памяти простого народа. Но кому надо, тот знает - не все, разумеется, но кое-что. Достаточно, чтобы осознать, что прибытие людей, владеющих знаниями прошлого, способно стать существенной гирькой на весах нынешних раскладов.

- С гирькой можно поступить по-разному, - хмуро заметил Локхарт. - Ее можно бросить на свою чашу весов. А можно уничтожить, чтобы она не попала на чужую.

- Именно так, - кивнул де Сегюр.

- В этом плане мне не нравится, что нас провели в эту гостиницу чуть ли не тайком, - продолжал полковник. - Конечно, на улице нас видели довольно многие, но придали ли они этому значение? Ну, ехали на телеге какие-то люди в необычных карнавальных костюмах. Если после окончания карнавала никто этих костюмов больше не увидит, это ни у кого не вызовет удивления.

- Да, - согласился граф. - Возможно, пряча нас у Готлиба, дядюшка Зак как раз хочет защитить нас от такого варианта. Но возможно - и сам держит его про запас, если мы откажемся сотрудничать с представляемой им партией.

- Так вы все же полагаете, что это партия принцессы? - уточнил Локхарт. - Потому что, как мы только что обсудили, человек, ранее лояльный Гумбольдту, совсем не обязательно ныне лоялен его дочери.

- Ну, теоретически да, - согласился де Сегюр. - Он мог принять и сторону герцога. Уж точно не Арвика, о коем он отзывался без всякого почтения... Хотя, строго говоря, пока что мы не знаем с уверенностью, что герцог и в самом деле собирается бороться за трон. Такое предположение естественно, но дядюшка Зак напрямую этого не сказал.

- Возможно, он и сам не знает, - заметил Якобсон. - И только опасается такого варианта.

- Да, или наоборот, - задумчиво произнес граф. - Может быть и такой расклад, что в партию герцога не входит сам герцог.

- Как это? - удивился Вельо.

- Есть люди, желающие посадить его на трон. Но, допустим, сам он - честный служака, не желающий смуты и готовый исполнить волю покойного брата. Вопрос, однако, долго ли он будет сопротивляться тем, кто подталкивает его к иному? С одной стороны - естественное тщеславие, с другой - аргументы типа того, что для предотвращения смуты стране нужен как раз-таки сильный монарх, популярный в армии, а не какая-то девчонка...

- В чем, между прочим, есть резон... - пробормотал Локхарт.

- Так, по-вашему, когда Зак говорил, что все должны исполнить волю Гумбольдта и присягнуть его дочери, он выражал свою настоящую позицию, лукавил или прощупывал нас? - вновь вернулся к теме Вельо.

- Трудно сказать определенно, - признал де Сегюр. - Мне все же кажется, что если бы он хотел склонить нас на сторону герцога, то подобрал бы другие слова. Хотя, повторяю, возможно всякое. Даже... даже такая, к примеру, схема: принцесса восходит на трон, герцог Бронгарский и все прочие ей присягают, воля короля исполнена, ничей авторитет не подорван, смуты нет. А затем королева отрекается в пользу дяди. И спокойно возвращается к своему вышиванию. Или, еще лучше, выходит замуж за какого-нибудь гроггендорского принца. Ну или более длинный вариант - выходит замуж, рожает ребенка и тут же отрекается в его пользу, а герцог становится регентом. И все это, естественно, оговаривается заранее.

- А муж? - спросил Вельо.

- Муж остается принцем-консортом, не имеющим права на престол. Хотя, опять же, возможны варианты. Вплоть до личной унии.

- В эту идиллию не вписывается Арвик, - заметил Локхарт.

- Разумеется. Не бывает так, чтобы хорошо было сразу всем. Но Арвик объявлен бастардом и к тому же, насколько я понимаю, не очень популярен, будучи сыном сумасшедшей. Он не сможет раскачать ситуацию в одиночку, если прочие силы королевства будут едины. А тем более - поддержаны извне благодаря династическому браку...

- Пока что это только ваша гипотеза, - напомнил Якобсон.

- Гипотеза... или программа действий, - произнес де Сегюр, все больше увлекаясь этой идеей. - Если они сами до этого еще не додумались, я бы предложил им именно такой выход из ситуации.

- Как в старом анекдоте - осталось уговорить принцессу, - улыбнулся Якобсон.

- Вы думаете, 19-летняя девушка, тем более - получившая средневековое воспитание, больше всего мечтает принять на себя всю тяжесть управления страной в условиях гражданской, а возможно - еще и внешней войны?

- Насчет воспитания я бы не был так уверен, - заметил Локхарт. - Если отец решил передать трон ей, у него, наверное, были основания считать, что она готова к этой миссии. В противном случае, даже если он хотел во что бы то ни стало отстранить Арвика, он мог без всяких проблем, не меняя старого закона, оставить престол младшему брату.

- Я правильно понимаю, что мы теперь выбираем между Элинор и герцогом, а Арвика поддерживать точно не собираемся? - осведомился Вельо, и по тону его трудно было понять, говорит от серьезно или иронизирует.

- Я бы не рекомендовал, - произнес Якобсон. - Наследственность у этого молодого человека действительно не лучшая. Само собой, она еще не гарантирует болезни, но когда на кону стоит благополучие целой страны, тем более при средневековом уровне медицины...

- Если все это вообще не вранье, - заметил Вельо.

- В каком смысле? - не понял Якобсон.

- Его мать могли просто объявить сумасшедшей и запереть в... куда тут у них принято запирать королев в таких случаях? Просто потому, что королю, допустим, приспичило жениться на другой, а разводы без достаточно веских оснований тут запрещены или сопряжены с большими трудностями... Кто бы стал проверять и кто бы смог опровергнуть официальную версию?

- Хм... и такое вполне возможно, - признал де Сегюр. - Интересно, жива ли она еще? Полагаю, доктор Якобсон, если бы вам удалось с ней увидеться, вы бы поставили правильный диагноз?

- Скорее всего, но текущий, а не ретроспективный. Я имею в виду, что четверть века в заключении - или сколько она там провела - вполне способны свести с ума и изначально здорового человека. Особенно если тюремщики в этом заинтересованы. Конечно, будь в моем распоряжении необходимая аппаратура, я мог бы, по крайней мере, сделать выводы о наличии органических патологий мозга и, главное, о генетических аномалиях... но нет смысла обсуждать то, что теперь уже заведомо недоступно.

- В любом случае полагаю, доктор, что вам не следует сообщать местным о вашей специализации, - заявил граф. - Во всяком случае, до тех пор, пока мы не определимся, на чьей мы стороне.

- Верно, - согласился Локхарт. - Если болезнь бывшей королевы - действительно обман, и если они поймут, что вы, хотя бы теоретически, можете его разоблачить...

- Они ведь не обязаны признавать мой диагноз, - улыбнулся Якобсон. - У меня даже не осталось диплома, который я мог бы им предъявить. Даже если наши чипы все еще читабельны... - доктор покрутил в воздухе рукой, под кожу ладони которой был вживлен идентификационный чип.

- В истории борьбы за троны даже и куда более шаткие основания, чем диагноз, поставленный врачом без диплома, нередко играли ключевую роль. Какая-нибудь клятва на Библии здесь с успехом заменяет любые электронные сертификаты, прошитые в наших чипах. Даже просто слух о том, что какая-нибудь неграмотная служанка видела королеву и убедилась, что та в здравом уме...

- Но сумасшествие матери Арвика вполне может быть и правдой, - заметил доктор.

- В таком случае вы представляете угрозу не для партий принцессы или герцога, а для партии Арвика, которая, вероятно, попытается доказать обратное.

- Пожалуй, - вынужден был согласиться Якобсон.

- Так каковы ваши выводы, мосье де Сегюр? - осведомился Локхарт. - Какую тактику подсказывает вам ваша дипломатическая интуиция?

- Первое: хотим мы того или нет, мы участвуем в игре. В покое нас не оставят. Если на нас готова сделать ставку - не поручусь пока, насколько крупную - одна из сторон, тем самым мы автоматически становимся объектом интереса и для всех остальных. Совсем не дружественного интереса, само собой. Даже если бы мы и заявили о своем желании удалиться в пустыню, боюсь, нам бы не поверили. Мы просто лишились бы покровительства потенциальных союзников и остались один на один с потенциальными врагами, желающими, как вы любите выражаться, полковник, устранить лишнее неизвестное из уравнения. Второе: нам нет смысла задерживаться в Хассенворте и иметь дело с локальными проблемами и второстепенными персонажами. Нам надо как можно скорее - пока нас не попытались остановить - пробираться в столицу и вступать в контакт с лицами, принимающими решения.

- Что вы, собственно, и хотели с самого начала, - заметил Вельо.

- Да. Но сейчас эта тактика видится мне не просто желательной, а единственно возможной. Если мы не хотим, чтобы какие-нибудь туповатые исполнители убрали нас по-тихому - возможно, даже не докладывая наверх, просто чтобы не усложнять. Учтите, кстати, что любые доклады в столицу сейчас занимают несколько дней, а не несколько минут, как в нашу эпоху - и, соответственно, исполнителям на местах дана куда большая власть действовать самостоятельно в быстро меняющейся ситуации. Что касается того, кого именно нам следует поддержать, то вы уже знаете, какой план я хочу предложить герцогу и принцессе. Он, в принципе, отвечает интересам обоих, хотя, конечно, герцогским в большей степени. Арвик, таким образом, становится нашим противником, но чем позже он об этом узнает, тем лучше. Особенно желательно, чтобы он не узнал об этом прежде, чем мы покинем земли союзного ему Хагентрауба.

- То есть вы считаете, что нам нет смысла встречаться с городскими властями, - полувопросительно произнес Локхарт.

- Дармонт, несомненно, оказал бы нам большую услугу, если бы обеспечил транспортом и охраной до Дракенхайма. Но с тем же успехом он может и попытаться не пустить нас туда. Так что я бы не рисковал посвящать его в наши планы. Вот еще, кстати, момент, который все мы должны иметь в виду. Мы привыкли повторять, что политика - дело грязное, но в наше время она все же делалась по правилам. Эти правила, конечно, нарушались. Но нарушение вызывало всеобщее осуждение, и не только моральное. Нарушитель, какой бы высокий пост он ни занимал, рисковать окончить свои дни в тюрьме или даже еще хуже. Этот принцип действовал даже после распада ООН. Но теперь, очевидно, не так. Теперь тоже существуют формальные законы и правила, но обязательный характер они носят только для обывателей. А для участников больших политических игр главные принципы - это "цель оправдывает средства" и "победителей не судят". Я, возможно, проговариваю очевидные вещи, но важно, чтобы каждый из нас осознал их по-настоящему. Не только на сознательном, но и на подсознательном уровне, если угодно. Потому что интуитивно мы привыкли считать, что нас не могут, к примеру, арестовать просто так. Что должно быть предъявлено формальное обвинение, которое, конечно, может быть сфабриковано, но нам обязаны предоставить адвоката, консула и так далее. Что есть, наконец, независимая пресса, правозащитные организации и миллионы пользователей глобальных сетей. Теперь не так. С нами могут сделать все, что угодно, без соблюдения каких-либо формальностей, и никто не понесет за это ответственности - при условии, что его партия победит. И это даже не коррупция, привычная нам по диктаторским режимам нашей эпохи - это просто норма современного мира, которой никому в голову не приходит возмущаться. Мира, где проигравший в борьбе за верховный пост отправляется не в оппозицию, а на плаху. Ну или, если очень повезет - в изгнание. С соответствующими последствиями для его команды.

- Звучит обнадеживающе, - проворчал Вельо.

- Не я придумал теперешний мир, - пожал плечами де Сегюр. - Я лишь объясняю, как он устроен. Даже если они сохранили канализацию и, возможно, что-то еще, политическая и правовая культура здесь наверняка откатилась на классический средневековый уровень - который, вообще говоря, и в прошлой истории во многом сохранялся аж до XIX столетия, а кое-где и дольше. Ставки высоки. Но не играть мы не можем.

- Ладно, джентльмены, - резюмировал Локхарт, - в любом случае, мы не можем покинуть город прямо сейчас. У нас нет транспорта - полагаю, никто из вас не умеет ездить верхом? - нет денег, нет оружия, которым мы опять-таки не умеем пользоваться, и мы даже не знаем, какая именно дорога ведет в Дракенхайм. Видимо, нам придется положиться на помощь дядюшки Зака в этих вопросах. А сейчас мы можем пообедать.

- Нас тут не отравят? - усмехнулся Вельо.

- Не будем все же впадать в паранойю, - ответил полковник. - Мы, конечно, можем растянуть наш НЗ еще на несколько дней, но рано или поздно все равно придется переходить на местную пищу. А Зака и его людей мы будем рассматривать, как союзников, пока не доказано обратное.

- Спустимся в общий зал или закажем сюда? - осведомился Якобсон и тут же сам ответил: - Думаю, лучше спуститься. Если гостиница - территория наших друзей, то лишние контакты нам не повредят, а дать новую информацию могут. А если все-таки нет, то едва ли в изоляции мы будем в большей безопасности, чем на глазах у кучи народу.

- Согласен, - кивнул Локхарт, поднимаясь.

Они вышли в коридор. Пока полковник запирал дверь - бессмысленная в общем-то условность, учитывая, что они не оставили в номере никаких вещей, если не считать гостиничного белья и свечей - Якобсон пошел позвать Шрамма. На стук деликатного доктора тот не откликнулся - что было не очень удивительно в его нынешнем состоянии - после чего Якобсон приоткрыл незапертую дверь и просунул голову внутрь:

- Гюнтер, мы идем... - он запнулся, шагнул внутрь и тут же выскочил обратно: - Его здесь нет!

Локхарт рефлекторно оглянулся по сторонам - не увидев, разумеется, ничего примечательного, кроме пустого коридора и растерянных лиц своих товарищей - а затем решительно направился к соседней двери.

- Вы уверены? - вырвалось у него. Вопрос прозвучал глупо, и Якобсон округлил глаза:

- Ну он же не иголка! Сами видели, в этих комнатах негде спрятаться, да и зачем?

- Ну, например, под кроватью, - пробормотал полковник, - а насчет зачем - вы сами говорили, что последствия травм могут быть непредсказуемыми... Майор! Где вы? Это ваш командир!

Однако под тремя кроватями, занявшими почти все пространство, не обнаружилось ничего, кроме изрядного слоя пыли под двумя из них, стоявшими на старых местах. Все три были аккуратно заправлены - Ильза, очевидно, сделала свое дело; Локхарт присмотрелся к постели возле стены, разделявшей комнаты астронавтов, и даже потрогал одеяло, но не похоже было, чтобы после ухода служанки здесь кто-то сидел. Полковник выглянул в окно, затем рывком распахнул его (рама скрипнула, не без труда сдвигаясь с места; похоже, открывали ее нечасто). На камнях переулка внизу не было, к счастью, ничего примечательного; под окнами третьего этажа проходил неширокий карниз, по которому, при достаточной отваге, можно было пробраться вдоль всей стены и попасть в другое окно в этом и даже в соседнем здании, а при определенных акробатических навыках, наверное, отсюда можно было влезть и на крышу. Но зачем бы Шрамму понадобилось подобное? Куда логичнее, конечно, предположить, что он просто вышел через дверь, не поставив в известность своих товарищей. Но опять-таки, куда и зачем? Скафандр, рассчитанный на переработку всех телесных выделений без контакта с внешней средой, избавлял его даже от необходимости ходить в уборную. Полковник все же проверил последнее предположение, но туалет в конце коридора был пуст.

- Он ушел сам, - сказал Вельо. - Иначе мы бы услышали шум борьбы.

- Если только маленькая Ильза не воткнула в него иголку с каким-нибудь быстродействующим препаратом, - заметил вполголоса де Сегюр. - А потом бесшумно прокрались люди посильнее... возможно, уже ждали в другом номере...

- Но зачем? - возмутился Якобсон. - Давайте действительно не впадать в паранойю!

- Просто один из вариантов, - пожал плечами граф. - Не самый вероятный, согласен, но возможный. Впрочем, в любом случае не стоит обсуждать это в коридоре.

- Мы идем на поиски, - распорядился Локхарт. - Возможно, он еще в гостинице. Может, просто проголодался и пошел обедать без нас. Но если надо, мы перероем весь город. Если он ушел сам, мы его найдем.

Астронавты практически ссыпались вниз по крутой лестнице. Локхарт бежал впереди всех, мысленно ругая себя за казавшуюся столь удачной идею удалить поглупевшего коллегу с ответственного совещания. Вот теперь выясняй, куда его увела его травмированная голова - в незнакомом городе незнакомой эпохи, где и самому умному из них легко попасть впросак! - и какие последствия это будет иметь не только для него лично, но и для всех остальных...

Они выскочили в холл, пустой и мрачный из-за потемневших деревянных панелей и скудного освещения; свет с улицы едва пробивался в глубину помещения. Коридор позади них вел к выходу в переулок; справа, за довольно обшарпанной двустворчатой дверью, по всей видимости, находилась трапезная, откуда доносились аппетитные запахи чего-то жареного. За массивной дубовой стойкой слева не было ни Готлиба, ни кого-либо из его подручных.

- Ильза! - Локхарт произнес это достаточно громко, но все же стараясь не кричать на всю гостиницу.

- Звали? - девчонка возникла у них за спиной; они так и не поняли, откуда она выскользнула - возможно, из каморки под лестницей.

- Ты видела нашего товарища? - Локхарт обернулся к ней, пристально глядя ей в глаза.

- Когда?

- Когда заправляла постели во втором номере. И потом тоже.

- Да, он там был. Я попросилась белье застелить, так он мне ничего не сказал, только кивнул. Когда я уходила, он у окна стоял.

- А потом? Больше ты его не видела?

- Не, почему же, видела. Он почти что сразу следом за мной спустился.

- И куда пошел дальше?

- Ну, почем мне знать. Карнавал смотреть, наверно.

- Он не пытался, скажем, записку передать? Или еще как-то дать знать, где его искать, если он быстро не вернется?

- Не-а. Он вообще, небось, не заметил, что я видела, как он спускался. Я его хотела окликнуть, мол, не хочет ли он отобедать, а потом подумала, не, лучше не буду навязываться. У него вид суровый такой, такие обычно не любят этого.

- Он ушел один?

- Один.

- Через парадный вход?

- Да.

- Н-ну ладно, - Локхарт решительно направился тем же путем; остальные последовали за командиром.

- А вы-то как же, добрые господа? - донеслось им вслед. - Тоже обедать не будете?

- Позже, - повторил ей полковник. - Когда вернемся.

Они вышли во двор, образованный зданием гостиницы и примыкавшими к нему слева и справа длинными сараями, а затем - на улицу, где сразу же оказались в толпе гуляющих. Солнце уже клонилось к вечеру, так что узкие каменные улочки, зажатые между вплотную сомкнутыми домами, почти повсеместно погрузились в тень, и лишь красные черепичные крыши, полукруглые и треугольные чердачные окна и блестящие, словно надраенные, флюгера еще ярко горели в косых вечерних лучах на фоне безупречно-синего неба. Народу на улицах еще прибавилось, так что астронавты вынуждены были дрейфовать по течению, не представляя, куда оно их принесет (впрочем, так же, вероятно, перед этим поступал и Шрамм). Теперь среди нарядов все чаще попадались не просто праздничные, но и откровенно карнавальные - карикатурные звездочеты и алхимики в балахонах и разрисованных загадочными символами колпаках, пираты с бутафорскими ятаганами, огромными носами и свирепо топорщащимися усами (не очень-то деликатно рядиться для забавы пиратами после того, что те совсем недавно учинили неподалеку, подумал Локхарт; впрочем, есть ли дело горожанам до проблем окрестных деревушек?), вельможи в завитых париках, увешанные вырезанными из жести орденами, какие-то восточного вида личности в халатах, шароварах и пышно накрученных чалмах и тюрбанах (значит, контакты с Азией сохраняются? или это потомки американских мусульман? впрочем, возможно, Азия для этих людей - не более чем сказочная страна из легенд), судьи в мантиях и палачи в красных колпаках с прорезями для глаз. Кое-где под всеми этими накладными носами, усами и бородами явственно угадывались хорошенькие женские личики. Не все веселящиеся изображали людей; были здесь и звери с острыми ушами и мохнатыми носами, и птицы с длинными клювами и торчащими из волос перьями, и нечистая сила - рогатые черти с зачерненными сажей лицами, мертвецы в лохмотьях - у этих, напротив, лица были выбелены, а вокруг глаз темнели круги, упыри с кривыми когтями и торчащими изо рта клыками, безобразные горбатые карлики с кровавыми улыбками до ушей (их, очевидно, изображали дети) и сама смерть с косой во многих экземплярах. Безголовый труп в глухом черном плаще с высоким воротом нес насаженную на палку собственную голову, выглядевшую, надо сказать, весьма реалистично; поворачивая палку, он словно давал ей осмотреться по сторонам. У какой-то дамы - причем не первой, похоже, молодости - восседал на голове не менее реалистичный гигантский паук, и паутина вуалью спадала на ее лицо. Неудивительно, что на фоне всего этого скафандры астронавтов хотя и заслужили несколько любопытствующих взглядов, но по-прежнему не вызывали никакого повышенного интереса. Если кто из четверки и привлекал внимание, то разве что Вельо, но не благодаря своему облачению, а благодаря своим внушительным габаритам. Именно он, возвышавшийся над толпой почти на целую голову, был сейчас главным наблюдателем группы, пытавшимся высмотреть во всей этой пестрой толчее знакомые цвета скафандра Шрамма, в то время как низенькому Якобсону не было видно вообще ничего, кроме плеч и голов стискивающей его со всех сторон публики.

- Не заблудиться бы нам в этих лабиринтах, - пробормотал врач. - Капитан, рассчитываю на ваш опыт навигатора. Лично я уже понятия не имею не только в какой стороне гостиница, но и в какой мы части города.

- В нынешние времена заблудиться довольно трудно даже без компаса в шлеме, - усмехнулся полковник, указывая вверх, где в начавшем уже темнеть небе все ярче наливалось светом Кольцо.

- Может быть, именно за этим они его и сделали? - предположил де Сегюр. - Просто в качестве ориентира?

Локхарт бросил на него взгляд и понял, что тот не шутит.

- Представьте себе размеры и массу этой штуки, - возразил полковник. - По-моему, слишком дорогое удовольствие для простой альтернативы компасу.

- Почему бы и нет. Не мне вам рассказывать, что магнитные компасы неудобны и ненадежны. Магнитный полюс мало того что заметно отстоит от географического, так еще и прецессирует, плюс влияние внешних полей. А сигналы GPS и радиомаяков не везде ловятся... то есть ловились. А тут - постоянный указатель восток-запад, видимый из любой точки Земли.

- Не из любой, - поправил Локхарт. - Примерно до восьмидесятой параллели. Да и в более низких широтах - только при ясном небе.

- Ну, за восьмидесятой параллелью нормальные люди не живут. А Кольцо, возможно, излучает в диапазоне, видном сквозь облака в соответствующий прибор, - предположил граф. - А что касается стоимости проекта... возможно, по их меркам она была не столь уж высокой. Мы не знаем, как высоко они поднялись, прежде чем...

- Кстати, вы пытались связаться со Шраммом по радио? - спросил Якобсон. - Даже если он не может ответить - хотя чуть-чуть говорить он способен - он должен понять, что мы его зовем...

- Пытался несколько раз, - покачал головой Локхарт. - Бесполезно. При снятом шлеме он нас, скорее всего, не услышит, тем более в праздничном шуме. (Шума действительно хватало: помимо обычных разговоров и смеха, то там, то сям звучала музыка - где дудка, где скрипки, где лютня или гитара - почти всегда не слишком искусно, но от души; раздавались выкрики торговцев, умудрявшихся в этой толчее сбывать пирожки, лепешки и сладости; периодически доносился женский визг.) А главное, - продолжил Локхарт, - в этом каменном лабиринте сигналы наших передатчиков практически не проходят.

Наконец толпа вынесла их на большую площадь - возможно, рыночную, где, однако, сейчас уже не было никакой торговли, если не считать вездесущих разносчиков. В центре лихо крутилась деревянная карусель с подвешенными на цепях лошадками; держаться в таком седле, лишенном каких-либо поручней и ремней безопасности, обязательных на аттракционах более цивилизованной эпохи, было, очевидно, не так уж и просто, и испуганно-радостные визги катающихся, проносившихся на своих неустойчивых "скакунах" над головами других гуляющих и ждущих своей очереди, не выглядели показными. Карусель приводили в движение несколько скачущих по кругу живых лошадей или мулов - разглядеть их за множеством спин и голов было затруднительно, зато явственно слышны были хлесткие удары кнута, которым их подгоняли.

Вокруг карусели - на неравных расстояниях от нее и без всякой видимой системы - было сооружено несколько высоких помостов, на каждом из которых разворачивалось свое действо. На одном из них наяривал самодеятельный оркестр, состоявший из нескольких флейт, трех визгливых скрипок, большой медной трубы, литавр и здоровенного, гулко ухающего барабана; музыканты, щедро обсыпанные мукой и конфетти, явно полагались не столько на знание партитуры (если ли они вообще когда-либо слышали это слово), сколько на громкость и импровизацию. Вокруг, вертясь и старательно топая, отплясывал народ - поодиночке, парами с поминутно менявшимися дамами и кавалерами и целыми обнимавшимися за плечи хороводами, возникавшими с такой же легкостью, с какой и распадавшимися. На другом помосте, ничуть не смущаясь какофонией по соседству, актеры с большими, в половину человеческого роста марионетками на веревочках разыгрывали нечто явно комедийное, что подтверждали периодические взрывы довольного хохота. На третьем помосте трое артистов в разноцветных трико, стоя спиной друг к другу и задрав головы, жонглировали горящими булавами. Четвертый помост оккупировали акробаты, строившие живые пирамиды. На пятом кипел бой на палках - не то еще один спектакль, не то соревнование. На шестом, похоже, толпу развлекал фокусник...

- Что ж, можно, наверное, забавляться и так, - произнес де Сегюр тоном плохо скрываемого презрения. - Без электричества, без глобальных сетей, без прямого подключения нервной системы к компьютерам, даже без фильмов в полном 3D...

- Вот вам 3D и прямое подключение, - ответил Якобсон, обводя здоровой рукой картину вокруг. - Прямее и трехмернее не бывает.

- Привыкайте, граф, - усмехнулся Локхарт, - отныне и вам предстоит развлекаться таким образом.

- Ну уж нет, - парировал де Сегюр. - При дворе наверняка существуют развлечения и более изысканные. Театр, например - не вот этот балаган, а настоящий театр. Не забывайте, что пьесы Шекспира были написаны и игрались как раз в такую эпоху. Приличная музыка тоже - хотя расцвет классики пришелся на более поздние времена, но кто сказал, что откат произошел и в этой сфере? Турниры поэтов. Шахматы, в конце концов...

- Вон он! - воскликнул вдруг Вельо. - Я его вижу! Гюнтер! Шрамм! Идите сюда!

Астронавты резко повернулись туда, куда указывал лингвист, но мало что могли разглядеть сквозь толпу. Кажется, вдали, у одного из выходов с площади, и впрямь мелькнули знакомые бело-оранжевые цвета, но можно ли было сказать с уверенностью, что это не один из маскарадных костюмов? Тем более что солнце уже зашло и, хотя наверху сиреневая сумеречная синева еще не истаяла окончательно в ночную черноту, окруженную домами площадь озаряли уже, главным образом, многочисленные факелы.

Тем не менее, Вельо кричал и махал руками - "Мы здесь, сюда!" - а когда это не помогло (Шрамм, если это и впрямь был он, напротив, уходил все дальше), решительно двинулся в ту сторону. Поначалу он пытался проявлять деликатность, подобающую доктору наук ("Простите! Позвольте! Извините!"), но, убедившись, что веселящаяся публика совершенно не реагирует на его просьбы, принялся напористо прокладывать дорогу через толпу широкой грудью и локтями - стараясь никого не уронить, но в то же время игнорируя недовольные крики и ругательства (коих, впрочем, было немного, ибо такой способ передвижения был здесь в порядке вещей, а желавшие все же поскандалить тут же прикусывали язык, оценив комплекцию обидчика). Какая-то нетрезвого - а может, просто излишне веселого - вида девица попыталась в прямом смысле повиснуть на шее у столь видного во всех смыслах кавалера, но Вельо со словами "пардон, мисс" перевесил ее на стоявшего поблизости белобрысого веснушчатого парня, явно не возражавшего против такого подарка. Локхарт, де Сегюр и Якобсон пристроились за лингвистом в кильватере, словно сухогрузы за ледоколом.

Продвигаясь таким образом, они сравнительно быстро - насколько это вообще было возможно в таких условиях - добрались до края площади, где Вельо видел скафандр Шрамма в последний раз, но их товарища там уже не было. По всей видимости, он покинул площадь по вливавшейся в нее в этом месте улице, и астронавты нырнули туда. Здесь, однако, продвигаться было еще сложнее, ибо на площади движение было более-менее броуновским, в то время как народ на улице - узкой, как и все улочки в городе-крепости - все еще тек преимущественно в сторону площади, так что двигаться все время приходилось против течения. Впрочем, Шрамм, очевидно, должен был столкнуться с той же проблемой, а значит, не мог уйти далеко.

Это теоретическое утешение, однако, утратило практический смысл на первой же развилке. Куда дальше? Вельо покрутил головой по сторонам, но нигде не обнаружил искомое.

- Может, разделимся? - неуверенно предложил он.

- Ни в коем случае, - отрезал Локхарт. - Каждый раз, когда я слышал эту фразу в триллерах, мне хотелось пристрелить того, кто ее произносит. Держимся только вместе.

- Гюнтер! - снова рявкнул Вельо во всю мощь своих легких. Над их головами с треском распахнулся ставень, и оттуда высунулся рыжий детина с небритой опухшей рожей - но убедившись, что зовут не его, засунулся обратно. Вельо еще раз посмотрел по сторонам и, проигнорировав переулок слева, один вид которого мог вызвать клаустрофобию, а также улицу справа, нырявшую в совершеннейший мрак без единого огня, продолжил прежний путь.

Этот путь, однако, вскоре уперся в стену дома, а точнее - прямиком в двери кабака, за которыми, судя по доносившимся изнутри голосам, нестройно выводившим какую-то песню, тоже вовсю шло веселье. Перед астронавтами опять встал вопрос - налево или направо? На той улице, где они оказались, народу было уже меньше, и в обоих направлениях он двигался примерно одинаково. "Направо", - постановил Локхарт волевым решением.

Эта улица нырнула в арку с двумя узкими окнами сверху - очевидно, кто-то жил в квартире, располагавшейся прямо над мостовой - и за ней изогнулась вправо. Убедившись, что еще немного - и они вновь окажутся все на той же площади, астронавты повернули назад. Это тоже оказалось не лучшим решением, ибо перед аркой им пришлось остановиться, чтобы пропустить целую процессию, которая, распевая нечто, кажется, не слишком пристойное под аккомпанемент приплясывавших вокруг дудочников и рожечников, тащила длинные, увитые гирляндами цветов носилки. На носилках был установлен трон, на коем восседала живая свинья в пурпурной мантии и огромной шутовской короне. Несчастное животное, крепко привязанное к своему трону, периодически принималось визжать и дергаться, пытаясь освободиться и от пут, и от своих монарших регалий, чем вызывало бурный гогочущий восторг наблюдателей. То ли это была демонстрация цеха мясников, желавших подчеркнуть "королевское качество" своей продукции (и не здесь ли, в таком случае, находился и предполагаемый племянник дядюшки Зака?), то ли "ритуальная десакрализация королевской власти, специально дозволяемая в ярмарочные дни", как пытался объяснить сквозь весь этот гвалт де Сегюр.

Наконец астронавты смогли двинуться дальше. Они вновь миновали уже знакомый кабак (голоса внутри стали громче и агрессивнее - не иначе, там назревала потасовка), прошли под почти смыкавшимися над головой коваными балконами, с которых смеющиеся девушки швыряли в прохожих конфетти, и уперлись в очередной перекресток, где им преградило дорогу факельное шествие в странных головных уборах, в которых - в окончательно сгустившейся уже темноте, разгоняемой лишь пляшущими отсветами огня - астронавты не сразу распознали горшки и кастрюли.

- Нет, так мы ничего не добьемся, - пробормотал Вельо. - Он может быть, где угодно.

- Мальчик! Эй, постой! - Якобсон ухватил за рукав мальчишку, пробежавшего мимо, едва последний горшечник с факелом скрылся за углом. Тот без страха воззрился на незнакомца. - Ты не видел нашего товарища, одетого в такой же костюм, как у нас? Мы с ним разминулись, и...

- Этого, что ли? - спросил мальчишка лениво-презрительным тоном уличного шалопая.

- Где? - оторопел доктор.

- Да вон же! Его только что из кабака вышибли.

Все четверо обернулись и уставились на оставшийся уже довольно далеко позади кабак. Тем не менее, народ на улице уже в значительной мере рассосался - кто на площадь, кто по питейно-питательным заведениям - и в свете, лившемся из кабацких окон, астронавты отчетливо различили фигуру, стоявшую перед только что захлопнувшейся дверью с видом человека, который никак не может решить, предпринять ли новый штурм отвергшего его заведения или уйти от греха подобру-поздорову. И на сей раз сомнений быть не могло - фигура была облачена в космический скафандр с откинутым за спину шлемом.

- Черт, что он там делал... - пробормотал Локхарт, знавший, что Шрамм всегда был абсолютным трезвенником. Во всяком случае, до тех пор, пока с ним не случилось то, что случилось. - Гюнтер!

То ли услышав этот окрик, то ли просто приняв, наконец, решение не искушать судьбу, фигура повернулась и потопала прочь. "Да что ж это такое!" - проворчал де Сегюр. Четверо, лавируя между еще остававшимися на улице гуляющими, бегом устремились в погоню.

Шрамм по-прежнему не реагировал на оклики, но и не пытался прибавить ходу, так что они настигли его возле арки.

- Шрамм, черт побери! - рявкнул Локхарт, опуская руку на его плечо. - Вы что, не слышите, что вас зовет командир?!

Человек в скафандре испуганно оглянулся и уставился на своих преследователей. Они с не меньшим удивлением смотрели на него.

Это был не Шрамм.

Стоявший перед ними был ниже ростом и, вероятно, лет на десять старше - или так казалось из-за его довольно потасканного лица с большими залысинами и набрякшими веками над водянистыми глазами. На ногах он держался не очень уверенно, и от него и впрямь разило спиртным. Астронавты никогда в жизни не видели этого человека.

У Локхарта мелькнула мысль, что, возможно, на воспоминания об эпохе высоких технологий все же не наложено табу, и кто-то все-таки делает маскарадные костюмы, изображающие покорителей космоса - хотя, возможно, последние проходят здесь по тому же разряду, что эльфы или вурдалаки. Но даже в слабом свете горевших перед входом под арку факелов он понял, что скафандр незнакомца - вовсе не примитивная имитация, какую мог бы сшить средневековый портной. Окончательно сомнения развеяли шеврон на рукаве и нашивки на груди - логотип Международного Космического Агентства, круглая эмблема экспедиции (на фоне звездного неба - цветок в виде земного шара, окруженного разноцветными лепестками, и надпись "Добрая воля" по периметру на трех рабочих языках МКА) и, главное, индивидуальная бирка "Гюнтер Шрамм, пилот, BRh-".

- Кто вы такой? Где Шрамм? - выпалил Локхарт в недоуменно выпученные глаза незнакомца.

- Шрам? Какой еще шрам?3... - бормотал тот в ответ.

- Где ты взял эту одежду? - строгим начальственным голосом спросил де Сегюр, решив зайти с другой стороны.

- Купил... ничего не знаю, купил... дорого, между прочим... думал, ни у кого такого не будет...

- У кого купил? Когда? - продолжал допрос граф.

- Сегодня... недавно... у портного... У меня, это... костюма подходящего не было... а карнавал же... А что такого-то?

- Где этот портной? Веди нас к нему!

- Ну где, там... - пьяный неопределенно махнул рукой. - Там его лавка, на Портняжной улице, где ж ей еще быть... Клаус его зовут...

- Сказано - идем, показывай дорогу!

- Да вам-то зачем? У вас, я гляжу, такие уже есть... Чего вы ко мне-то прицепились, идите сами туда, если вам надо... Хотя, конечно, если вы мне нальете...

- Сударь, - могучая длань Вельо опустилась на плечо пьяницы, и тот сразу стал ниже ростом еще на пару дюймов, - это костюм нашего товарища, которого мы разыскиваем. И мы будем вам очень признательны, - рука стала еще тяжелее, - если вы нам поможете. Без дальнейших промедлений.

- Хорошо, хорошо, - сразу сменил тон горожанин, опасливо глядя на гиганта, - но я ничего не знаю, я честно у портного купил, у Клауса, деньги заплатил, он мне, гад, наврал, что такой один на весь город, а вашего друга я не грабил и не видел вообще...

- Мы поняли, - терпеливо произнес Вельо, - а теперь ведите нас к этому Клаусу.

Они вновь двинулись вспять по лабиринту улиц, причем лингвист продолжал держать за плечо их проводника, справедливо полагая, что тот может удрать и затеряться в толпе.

- Мы отберем у него скафандр? - спросил де Сегюр у командира.

- В зависимости от того, как он его заполучил, - мрачно ответил Локхарт. - Если и в самом деле честно купил... не думаю, что нам стоит начинать нашу карьеру здесь с создания репутации разбойников. Мы, конечно, могли бы его выкупить, но пока что у нас нет денег. Да и, честно говоря, я не уверен, что скафандры нам теперь так уж необходимы. Они защитят от ножа уличного грабителя, но не от тех, кто пожелает взяться за нас всерьез. Им, скорее, такое одеяние лишь поможет нас отыскать.

- Во всяком случае, стоит забрать аварийный набор из его карманов.

- Да, - согласился Локхарт и объявил об этом их провожатому. Тот не посмел протестовать, но карманы скафандра оказались пустыми. Позаботился ли об этом сам Шрамм, Клаус или кто-то еще?

Меж тем веселье на улицах не только не шло на спад, но становилось все активнее и разнузданнее - из кабачков и подвальчиков вываливали румяные посетители, желавшие продолжить празднование на свежем воздухе. Периодически астронавтов пытались вовлечь в пляску или от избытка чувств угостить вином прямо из початой бутыли, но они упорно продвигались вперед, отклоняя все эти проявления радушия. К счастью, это не приводило к обидам, способным перерасти в потасовку - возможно, не в последнюю очередь и благодаря габаритам Вельо.

- Да где же эта Портняжная улица? - потерял терпение де Сегюр, когда ему на голову приземлился яблочный огрызок, брошенный с какого-то балкона. - Кругами ты нас, что ли, водишь?

- Сейчас вот уже будет... это, значит, за углом сейчас направо в переулок, а потом налево на Башмачную, и оттуда уже рукой подать...

- Такое впечатление, что изнутри этот город больше, чем снаружи, - проворчал граф. - Не подумал бы, что здесь можно столько петлять!

- Глядя на человеческий живот, тоже трудно поверить, что там внутри помещается шесть метров кишечника, - заметил Якобсон.

- Прекрасная аналогия, доктор, - де Сегюр был раздражен настолько, что ему изменила обычная чопорность. - Значит, или нас тут переварят, или мы окажемся в заднице!

Еле развязавшись с очередной разряженной, орущей и хохочущей компанией, закрутившейся хороводом вокруг них и надевшей на шею Вельо венок из разноцветных бумажных лент, астронавты свернули под жестяную вывеску в форме подвешенного на цепях сапога высотой чуть ли не в шесть футов, и Локхарт вспомнил, что Ильза называла этот ориентир. Значит, в двух кварталах отсюда - мясная лавка ее отца. Сразу вспомнились зловещие предположения де Сегюра о двойной роли этого заведения. Уж не туда ли ведет их этот пьянчужка (и в самом ли деле он так пьян, как пытается казаться?), и не там ли он получил скафандр, снятый со Шрамма? Неужели готовность довериться дядюшке Заку была все же ошибкой?

Но их проводник свернул с Башмачной улицы на первом же повороте, не дойдя до угла, за которым должна была находиться мясная лавка. Пройдя еще метров сорок по булыжной мостовой, где теперь уже солома мешалась с конфетти и серпантином, хассенвортец остановился перед одним из домов, втиснутых в общий ряд: "Вот тут."

Беленый двухэтажный дом под крутой крышей был, по всей видимости, устроен по тому же принципу, что и многие местные дома - лавка на первом этаже, жилье ее хозяина на втором - но ставни были закрыты и там, и там, и нигде между ними не пробивался свет. Входная дверь тоже оказалась запертой.

- Должно, уже тоже праздновать ушли, - констатировал покупатель скафандра, что звучало, в принципе, вполне правдоподобно. Но где теперь искать этого Клауса - и, главное, Шрамма? Снова на площади? На улицах по всему городу?

- Покажешь нам этого портного, если увидишь? - спросил Локхарт без особой надежды.

- Да где ж я его увижу? - заканючил хассенвортец. - Вы мне сказали - к лавке его привести, я и привел, а теперь что ж я вам, из-под земли его достану, что ли... Знать я не знаю ничего, отпустите меня... а ежели вашего друга ограбили, стражникам жалуйтесь, а я тут ни при чем... знал бы, сроду не стал бы этот ваш костюм покупать... вот ведь, денег еще кучу выложил...

А в самом деле, подумал Локхарт, почему бы не испробовать самое простое - обратиться к местным стражам порядка? Хотя, даже если они не имеют никакого отношения к исчезновению Шрамма, то и помочь вряд ли помогут - в ночь карнавала у них наверняка имеются более актуальные заботы: разнимать потасовки, ловить воришек и все такое. Доказательств, что со Шраммом случилось что-то плохое, нет, да и как бы они стали его искать без самой главной приметы - скафандра? Фото разыскиваемого сейчас патрульным не разошлешь...

- А Клаус-портной, небось, сам теперь так оделся, что лбами столкнешься - не узнаешь... - продолжал ныть нынешний обладатель скафандра, и это тоже было логично.

- Как тебя зовут и где тебя найти, если понадобишься? - потребовал Локхарт. - Только не врать! Если ты ни в чем не виноват, тебе и бояться нечего.

- Джакоб, сын Джакоба... старший приказчик в лавке купца Фергюса... А только я больше ничего не знаю, а ежели вам этот костюм нужен, пусть мне Клаус деньги вернет...

- Как вы думаете, доктор Якобсон, он говорит правду? - Локхарт обернулся к психологу - точнее, туда, где тот должен был находиться. - Доктор?!

Якобсона нигде не было. Вокруг по-прежнему фланировали веселые, шумные и не слишком трезвые гуляющие.

- Так, - выдохнул полковник, оборачиваясь к оставшимся своим людям. - Кто-нибудь видел, куда девался Якобсон? Когда вы его видели в последний раз?

- Не видел с тех пор, как говорили про кишки, - припомнил де Сегюр. - Это на Башмачной улице... нет, еще до нее...

- Доктор Якобсон! - крикнул Вельо, вытягиваясь во весь свой рост и размахивая над головой сорванным венком. - Густав! Где вы?! Сюда!

Тем временем Джакоб, сын Джакоба решил, что самое время воспользоваться моментом, пока незнакомцы не обвинили его в пропаже еще одного товарища, и удрать. Вывернувшись из-под ослабившей хватку руки Вельо, он рванул прочь и тут же ввинтился в толпу за спиной у лингвиста.

- Стой! Куда?! - рявкнул тот, похоже, расценивший бегство как признание вины, и побежал следом.

- Доктор Вельо, стойте! - крикнул уже Локхарт, у которого вновь мелькнула мысль, что все это - тщательно организованная западня. Но одновременно прямо у него над ухом взревела свистулька, разворачивая надувной "язык хамелеона", а какой-то человек в маске козла положил руки ему на плечи и проблеял ему в лицо. Несколько человек захохотали, и тут же слева лязгнули литавры. Слышал ли Вельо командира за всей этой какофонией? Полковник замешкался на пару мгновений - что опаснее, остаться на месте вдвоем с графом или бежать туда, куда их, возможно, заманивают? - а затем, бесцеремонно оттолкнув "козла", все же скомандовал: "Де Сегюр, за мной!" и побежал за лингвистом.

Когда он пробегал мимо переулка справа, оттуда как раз вывалила очередная поющая и пляшущая толпа, предводительствуемая двумя волынщиками и фокусником-огнеглотателем, который поочередно подносил ко рту два фитиля на длинных тонких палках и выдувал струи огня. Две девицы в масках лисы и кошки ухватили полковника за руки и попытались, под оглушительное завывание волынок, закружить его на месте. Локхарт раздраженно вырвался, но тут прямо перед ним оказался фокусник, который дунул ему прямо в лицо. Полковник невольно отпрянул, ожидая ожога, но вместо огня его голову окутал густой и довольно едкий дым. Локхарт закашлялся, попытался протереть глаза и почувствовал, как его снова хватают за руки. "Отпустите меня, мне до ваших дурацких шуток!" - крикнул он и тут же понял, что руки, крепко сжимающие его локти, теперь уже едва ли могут быть девичьими. Проморгавшись, он увидел, что окружен мужчинами в длинных черных плащах, высоких шляпах и клювастых масках, похожих на те прообразы противогазов, что когда-то носили чумные доктора. Эти люди увлекали его в переулок, в то время как вокруг продолжала скакать и бесноваться толпа, и волынки отчаянно ревели, заглушая любой крик. Локхарт не видел ни Вельо, ни де Сегюра.

- Простите, сударь, - клюв скользнул по его щеке, и чужой рот практически прижался к его уху, - но вас просят следовать за нами.

- Просят? Кто просит? Кто вы такие, черт побери?

- Узнаете в свое время. Мы вам не враги.

- Тогда отпустите меня! - он попытался вырваться, но его надежно держали с двух сторон. В тот же миг на него набросили такой же просторный черный плащ, как и у захвативших его (капюшон, по всей видимости, скрыл откинутый назад шлем), а на голову столь же быстро надели клювастую маску и шляпу. Вот только у этой маски глаза были лишь нарисованы, но не прорезаны.

- Просим прощения за неудобство, - рот возле его уха был все так же вежлив. - Вынужденная мера безопасности. Просто позвольте нам сопроводить вас.

- Мои люди! Что с моими людьми?!

- С ними все будет в порядке. От вас требуется лишь немного сотрудничества.

Ладно, подумал Локхарт. Вырываться и звать на помощь, очевидно, бесполезно. Товарищи помогают идти перебравшему другу, что может быть естественнее - даже если этот друг и вздумает орать спьяну что-нибудь не то, никто не разберет это в общем гвалте, а и разберет - не рискнет вмешиваться. Ребята явно куда более серьезные, чем уличные грабители. Самое разумное сейчас - не злить их без нужды, беречь силы и примечать любые детали.

Он принялся считать шаги и повороты, но из этой затеи ничего не вышло - по поверхности его вели недолго. После очередного поворота - судя по гулкому звуку шагов, внутри какой-то подворотни - конвоиры остановились. Чуть слышно клацнул замок, и все тот же вежливый голос предупредил: "Осторожно, ступеньки", - после чего его повели вниз по крутой лестнице.

В скафандре и маске, закрывавшей все лицо, Локхарт не чувствовал холода и сырости подземелья, но не сомневался, что его ведут каким-то тайным ходом, проложенным под городом. Ход был более прямым, чем улицы на поверхности, но несколько поворотов все-таки сделал - хотя, скорее всего, это были не извивы одного туннеля, а целая сеть подземных коммуникаций. Несколько раз, на фоне шагов конвоиров, Локхарт различал звуки капающей воды или потрескивание факелов, но ничего более примечательного. Наконец его вновь предупредили о ступеньках и повели наверх. Снова лязганье запоров, еще лестница, какой-то коридор, остановка, стук, вероятно, в дверь, затем еще несколько шагов вперед - и тут Локхарта, наконец, отпустили. Он услышал удаляющиеся шаги и мягко закрывшуюся за спиной дверь.

- Можете снять маску, - сказал новый голос.

Локхарт снял шляпу и стащил с головы клюв.

Он находился в квадратной комнате, стены которой были завешаны гобеленами; окон в ней не было вовсе. Комнату озарял свет нескольких масляных светильников. Из мебели в ней был лишь массивный стол, небольшой комод слева от него и два кресла по обе стороны стола - одно, очевидно, предназначалось для посетителей, в другом сидел хозяин кабинета.

Это был человек, вероятно, старше сорока, но моложе пятидесяти, если судить по средневековым меркам. Вся его голова была подстрижена одинаково коротко, "под ежик" - это касалось и волос, и бороды, и усов. Несмотря на это единообразие, верхняя и нижняя части его продолговатого лица казались взятыми от двух разных людей: над квадратной челюстью громилы - тонкий аристократический нос и холодные серые глаза интеллектуала. Косой шрам на левой щеке словно подчеркивал линию, по которой происходила склейка. Хозяин кабинета был облачен в черный камзол с широким алым воротником и алыми обшлагами, однако по тому, как гладко лежала ткань на груди, Локхарт заподозрил, что под камзолом скрывается стальной нагрудник. Через правое плечо тянулся широкий кожаный ремень портупеи.

- Прежде всего, прошу простить за способ, которым мне пришлось передать мое приглашение, - сказал сидевший. - На то были причины, которые вы, полагаю, понимаете, или скоро поймете. Надеюсь, мои люди были не слишком грубы.

- Не слишком, - согласился Локхарт не без сарказма. Не дожидаясь приглашения, он подошел к столу и демонстративно положил на него маску и шляпу. - Раз уж вы "пригласили" меня столь оригинальным способом, могу я, по крайней мере, узнать, кто вы? При условии, разумеется, что это знание не будет стоить мне жизни.

- Капитан Орелан Дармонт, военная гвардия Его Величества, - ответил тот, игнорируя иронический тон собеседника. От внимания Локхарта, конечно, не укрылось это "его" вместо "ее". Впрочем, Элинор еще не взошла на трон...

- Полковник Эрик Локхарт, - представился он в ответ и добавил по-уставному, понимая, разумеется, как это звучит в нынешних обстоятельствах: - Военно-космические силы Конфедеративных Штатов Америки.

- Садитесь, полковник, - Дармонт кивнул на кресло, не выказывая никакого удивления.

- Благодарю, - Локхарт вновь добавил сарказма в свой тон, прежде чем последовать приглашению.

- Кстати, - все так же ровно сообщил капитан, - на случай, если вы не знаете: гвардейские звания в Айринтии стоят на две ступени выше армейских, так что мы с вами практически в одном ранге.

- Формальные ранги не имеют значения, ведь так? - ответил Локхарт. - Ибо фактически, как я понимаю, вы являетесь военным диктатором этого города.

"А я - бывшим офицером несуществующего рода войск исчезнувшей страны", - добавил он про себя.

- Это преувеличение, - возразил капитан. - Во всяком случае, до тех пор, пока не начались боевые действия. И, собственно, это одна из причин, почему мы с вами беседуем неформальным образом.

- Прежде, чем мы продолжим беседу, - твердо произнес Локхарт, - я хочу знать, что с моими людьми и гарантирована ли им безопасность.

- А что с вашими людьми? - Дармонт чуть приподнял брови. - Полагаю, они беспокоятся по поводу вашего отсутствия, но ничего более серьезного с ними не происходит. Распоряжения, отданные моим подчиненным, касались только вас. Ведь вы предводитель вашего отряда, не так ли?

- Допустим, - признал полковник, обдумав в течение пары секунд, стоит ли это отрицать. - Но прежде, чем меня схватили ваши подчиненные, мои собственные начали пропадать один за другим.

- Это карнавал, - пожал плечами капитан. - Люди теряются в толпе... особенно если они плохо знакомы с городом... потом находятся. Как правило.

- Это намек?

- Всего лишь констатация факта. Но, если это вас так беспокоит, я отдам распоряжение, чтобы ваших людей разыскали и... проследили, чтобы с ними не случилось ничего плохого. Насколько это в силах моих подчиненных.

- Я думаю, что вас это беспокоит не меньше, чем меня. И соответствующие распоряжения вы уже отдали.

- Вы умны, полковник Локхарт, - улыбнулся Дармонт, - и мне это нравится. Да, если угодно, если бы с вашими людьми случилось что-то серьезное - во всяком случае, пока они находятся на улицах Хассенворта - мне бы доложили. Пока что такой доклад не поступал.

"Это может быть и неправдой", - напомнил себе Локхарт, а вслух спросил:

- Вам нравятся умные союзники или достойные противники?

- Честно говоря, и то, и другое, - капитан вновь улыбнулся. - А кем предпочитаете быть вы?

- По правде говоря, я предпочел бы вовсе не ввязываться в эти ваши игры.

- Но вы в них уже ввязались, не так ли? Самим фактом вашего появления в Айринтии.

- Пока что все, во что мы ввязались - это уличный карнавал.

- Ой ли? - приподнял бровь капитан.

"Он знает, в какой гостинице мы остановились, - подумал Локхарт. - И, вероятно, делает из этого далеко идущие выводы. Впрочем, мы ведь уже и в самом деле приняли решение, что не останемся в стороне..."

- Что вы от меня хотите? - спросил он вслух.

- Для начала - узнать ваши намерения.

- А если они не совпадут с вашими, вы меня убьете?

- Ну, зачем так примитивно, - поморщился Дармонт. - Это было бы совсем не интересно, верно? Я постараюсь вас переубедить.

Локхарт не стал спрашивать, какие методы переубеждения тот считает допустимыми, и сказал:

- Пока что я сам толком не знаю свои намерения. У нас слишком мало информации.

- Готов помочь вам с этим.

- Вы... - Локхарт посмотрел в глаза Дармонту, - понимаете, откуда мы прибыли?

- Из другого мира, - спокойно ответил капитан.

- Ну... можно сказать и так, - пробормотал полковник. Пытаться растолковать средневековому офицеру, пусть и явно неглупому, механизм релятивистского сокращения времени, пожалуй, не лучшая идея. - И вас это не удивляет?

- Если я начну ахать и закатывать глаза, это как-то поможет Королевству Айринтия?

Прагматик, подумал Локхарт. Средневековому человеку, как ни странно, гораздо проще быть прагматиком, чем насквозь рациональному материалисту просвещенной эпохи. Колдовство? Ангелы? Демоны? Эльфы? Чудовища? Почему нет, все это не только существует, но и поддается классификации и может быть, при выполнении определенных правил, использовано в практических целях. Страна псоглавых людей, страна фей, страна, где люди ходят в мягких доспехах и летают на небесных кораблях. Почему нет.

Или Дармонт все же осведомлен о прошлом лучше, чем у них тут принято показывать?

Локхарт не стал в очередной раз спрашивать, что случилось с Землей, и задал более конкретный вопрос:

- Когда возникла Айринтия?

- Примерно шестьсот лет назад Айринтийский полуостров был поделен между Тлукаляханской империей и Бугенхольмским королевством, притом что формально земли полуострова не входили в состав ни одного из них. Север занимало Хильдское княжество, вассальное по отношению к Бугенхольмской короне, а на юге - как и на большинстве островов Ибикейского моря - обитали варвары, которых поддерживал Тлукаляхан. Поддерживал не столько от большой любви, сколько полагая, что их проще подкармливать и держать таким образом в качестве буфера и вечного источника нестабильности на южных рубежах Бугенхольма, нежели завоевывать и решать эту проблему самостоятельно. По материку в то время Тлукаляхан с Бугенхольмом не граничил, их разделял Гроггендор, граничивший, соответственно, с Тлукаляханом на юге и с Бугенхольмом на востоке, и было это королевство обширное, но раздробленное, а потому слабое и не только не представлявшее опасности для своих соседей, но и платившее дань обоим. Но вот в Хильде нашелся военачальник Йоргел - коего позже назовут Йоргелом Освободителем и Йоргелом Завоевателем - которому надоели постоянные набеги на приграничные поселения, и он организовал поход против южных варваров. Сам Йоргел, кстати, не принадлежал к княжескому роду, возвысившись из простых дружинников благодаря своим воинским талантам, и действовал фактически на свой страх и риск, без приказа князя, который, напротив, узнав о его походе, пытался его остановить, не желая лишних осложнений. Йоргел приказ вернуться проигнорировал и провел кампанию настолько быстро и успешно, что к тому времени, как весть об этом дошла до столицы Тлукаляхана, варвары были вырезаны практически подчистую (попутно, кстати, было освобождено более тысячи рабов, угнанных из Хильда во время набегов). Тлукаляхан выразил Бугенхольму протест. Однако Йоргел заранее позаботился об этом. Вернувшись с триумфом из похода, он сверг старого князя и провозгласил создание на северных и южных землях полуострова единого и независимого королевства Айринтия. На самом деле такой шаг был загодя согласован к бугенхольмским двором, который мог теперь с чистой совестью заявить: договор нарушили не мы, а мятежник-сепаратист, которого мы сами не контролируем. Предполагалось, разумеется, что независимость Айринтии будет чисто формальной, а на самом деле за спиной у новоявленного короля будет по-прежнему стоять мощь Бугенхольма, что по достаточно прозрачным намекам были должны понять и в Тлукаляхане. Тлукаляханцы все же предложили Бугенхольму совместную карательную экспедицию против мятежника на условиях возвращения к прежней границе, получили ожидаемый отказ, поскрипели зубами и угомонились. Война за полуостров, куда они могли попасть только морем - притом что они не обладали в ту эпоху сильным флотом, как, впрочем, и другие страны региона - в то время как противник мог получать постоянные подкрепления по суше с севера, пусть бы эти подкрепления и не выступали под официальными бугенхольмскими знаменами, не сулила тлукаляханцам никаких светлых перспектив. В течение восьми лет Йоргел, формально числящийся в Бугенхольме мятежником, продолжал исполнять свои вассальные обязанности и выплачивать бугенхольмскому двору дань, одновременно получая от него помощь в укреплении отвоеванной южной части полуострова. Йоргел строил там не только города и крепости, но и флот, необходимый для защиты от тлукаляханской угрозы. Ну а восемь лет спустя он объявил королю Бугенхольмскому, что готов быть его "другом и братом", но не слугой и данником. Прозрачно намекнув, разумеется, что если "брату" не нужно равноправие и союз двух королевств против Тлукаляхана, то Айринтия может заключить союз и с Тлукаляханом против понятно кого. При этом айринтийский флот, который в Бугенхольме считали фактически своим, подошел к бугенхольмским портам, готовый их блокировать. Бугенхольмский монарх поначалу был в ярости, но, хорошо подумав, согласился. В том числе и на дополнительное требование Йоргела - выдать за него свою дочь, скрепив союз династическим браком...

- Все это очень интересно, - перебил Локхарт, - но вы сказали - шестьсот лет назад? Вероятно, вы имели в виду двести? Или, скорее, еще меньше - скажем, сто пятьдесят?

- Разумеется, я имел в виду шестьсот. Именно столько насчитывает история королевства Айринтия. По-вашему, я похож на человека, способного перепутать шестьсот и двести?

- Хмм... мы ведь с вами понимаем под словом "год" одно и то же? Не время года, - у Локхарта мелькнула мысль, что, если значение термина так изменилось, то все сойдется: шестьсот сезонов - как раз сто пятьдесят лет, - а полный цикл из зимы, весны, лета и осени? 365 дней?

- Да, разумеется.

- Тогда этого никак не может быть, - твердо заявил полковник. - Шестьсот лет назад здесь и близко не было ничего подобного.

- То есть вы полагаете, - на сей раз в улыбке капитана не было и тени добродушия, - что лучше меня знаете историю моей страны?

"Но это и моя страна!" - хотелось воскликнуть Локхарту. То есть, конечно, шестьсот лет назад это были еще не Конфедеративные и даже не Соединенные Штаты Америки. А что здесь было в конце XVII века? Кажется, испанская колония... или конгломерат из испанских, французских и британских поселений. Может быть, Тлукаляхан, Гроггендор и Бугенхольм - новые названия этих стран или, по крайней мере, их колоний, так же, как Флорида ныне называется Айринтией, а Карибское море - Ибикейским? А варвары, соответственно, индейцы? Но нет, все равно не сходится. Не было здесь никакого княжества, ставшего самостоятельным королевством...

- Ладно, - отступил Локхарт, видя неудовольствие собеседника, - возможно, я и в самом деле что-то путаю. Так что было дальше?

- С вашего позволения, я не стану пересказывать все шестьсот лет. Позже вы сможете прочитать все это в хрониках, если пожелаете... Остановлюсь только на моментах, существенных для нынешней ситуации. Потомки Йоргела продолжали укреплять армию и флот Айринтийского королевства. При Дагмаре Корабеле айринтийский флот достиг пика своего могущества, став самым сильным во всем Ибикейском регионе - несмотря на то, что Айринтия и по территории, и по населению уступала и Тлукаляхану, и Бугенхольму, и Гроггендору. Впрочем, Гроггендор на тот момент вообще имел единственный морской порт, который ему фактически было позволено иметь на условиях беспошлинного входа как для бугенхольмских, так и для тлукаляханских кораблей... Дагмар поставил своей целью подчинить Айринтии острова Ибикейского моря. Как я уже сказал, в то время они были населены, главным образом, варварами, лишь кое-где имелись тлукаляханские базы. Бугенхольм особого интереса к этим островам не проявлял, полагая, что затраты по усмирению варваров и строительству и снабжению колоний в условиях неизбежного ухудшения отношений с Тлукаляханской империей не оправдают себя. Однако Дагмара подобные соображения не остановили, и воплощением плана всей его жизни занялся адмирал Когбург - без сомнения, самый талантливый флотоводец в истории Айринтии. После того, как он дважды разбил превосходившие по численности имперские эскадры, пытавшиеся воспрепятствовать высадке наших сил на острова, в его руках было сосредоточено командование всем айринтийским флотом. Увы, как показали дальнейшие события, это было ошибкой... Когбургу действительно практически удалось сделать Ибикейское море внутренним морем Айринтии. Тлукаляхан потерял все свои островные базы - одни в результате десантных операций, другие из-за невозможности снабжать - и в первый и, к сожалению, пока что в последний раз в истории вынужден был платить Айринтии дань за право беспрепятственного прохода своих торговых судов. Правда, на завоеванных островах не было создано полноценных айринтийских колоний - населенные дикарями джунгли действительно весьма осложняли этот процесс. Только флотские базы в удобных бухтах. Планировалось, однако, что процесс колонизации все же будет развиваться. Но Дагмар умер, и трон перешел к его сыну, который, к сожалению, не унаследовал талантов своего отца. Он был человеком недалеким и подозрительным, чему, естественно, поспособствовали два пережитых им покушения. Лично я полагаю, что эти покушения специально были организованы так, чтобы не причинить ему реального вреда, ибо врагам Айринтии он был нужен живым... Агенты Тлукаляхана сумели внушить ему мысль, что адмирал Когбург, находившийся в зените своей славы, куда популярнее самого короля - что было, по правде говоря, недалеко от истины - и планирует воспользоваться этим, чтобы самому захватить трон. Король приказал адмиралу прибыть в столицу, собираясь обвинить его в измене и казнить. Когбург догадался об этих планах - или ему помогли о них догадаться - и отказался подчиняться королю. И флот, боготворивший к тому времени своего адмирала, остался с ним на ибикейских островах практически в полном составе. Создать полноценное государство, не имея в своем распоряжении ничего, кроме военных баз, они не могли, поэтому объявили, что любые суда, проходящие по Ибикейскому морю, должны платить им пошлины. Вот так было положено начало Ибикейской пиратской республике, существующей до сих пор...

- И до сих пор контролирующей морские пути?

- В значительной мере да... Имперский флот пытается с ними бороться, но без большого успеха. Тлукаляхан вообще никогда не отличался хорошими моряками. Гроггендор не пытается очистить море от пиратов, скорее всего, потому, что сам нападает на чужие суда, сваливая это на ибикейских разбойников. Что касается Айринтии, то... в настоящее время считается, что с пиратами выгоднее сотрудничать, чем воевать.

- То есть вы платите им дань, - усмехнулся Локхарт. - Потомкам своего собственного победоносного флота.

- Официально это так не называется. Но, в общем, да, мы платим им за защиту наших кораблей.

- От них самих?

- И от тлукаляханцев и гроггендорцев тоже. Правда, это не всегда работает. Но, повторяю, уже давно было подсчитано, что платить пиратам обходится дешевле, чем заново создавать и обеспечивать собственный военный флот.

- Который может выкинуть тот же финт, что и предыдущий, - с понимающей усмешкой кивнул Локхарт. - К тому же другие державы, вероятно, тоже были бы не в восторге от перспективы возрождения айринтийского военного флота.

- Вы проницательны, - подтвердил Дармонт. - Хотя об этом у нас не принято говорить вслух... но, в общем, лишний повод для конфликта ни с Тлукаляханом, ни с Гроггендором нам не нужен. А морской флот в любом случае невозможно создать ни мгновенно, ни скрытно.

- А что Бугенхольм? Я уже слышал о Тлукаляхане и Гроггендоре как о врагах, но об этой стране мне ничего не говорили. Она все еще остается союзником Айринтии?

- Бугенхольм, полковник, больше не существует.

- Вот, значит, как.

- Его упадок начался около трехсот лет назад, примерно во времена Дагмара Корабела. Хотя некоторые считают, что первым толчком стало еще отсоединение Айринтии. А после того, как наша страна лишилась военного флота, правящий дом Бугенхольма решил, что нет лучшего способа поправить внутренние проблемы и заткнуть рты своим недовольным, нежели устроить победоносную войну за "возвращение исконных земель". Бугенхольмская армия вторглась в нашу страну. При Дагмаре - хотя он уделял больше внимания флоту, чем сухопутным войскам - захватчики, полагаю, были бы биты сразу. Но при его ничтожном сыне им поначалу сопутствовал успех. Измена Когбурга, естественно, лишь укрепила страхи короля перед любым талантливым и популярным военачальником, и он окружил себя одними бездарными льстецами. В итоге отражать агрессию стало некому. Король бежал на юг при первых признаках приближения вражеского войска, бросив Айзеншлосс, нашу старую столицу со времен Хильдского княжества. Именно тогда столица была перенесена в заложенный Йоргелом Первым на юге Дракенхайм. Бугенхольмцы заняли всю прежнюю хильдскую территорию, и если бы им хватило ума этим удовольствоваться, как знать, как выглядела бы сегодня политическая карта. Однако им было мало, они хотели себе всю Айринтию. Но взамен разбитой королевской армии на юге стало фактически стихийно формироваться ополчение - у истоков его стояли несколько незнатных офицеров невысокого ранга и даже простых горожан, фермеров и охотников. Этому ополчению, поначалу плохо обученному и вооруженному, удалось, однако, изрядно потрепать захватчиков во время их продвижения через Иммермурские болота, которые, собственно, и отделяют южную Айринтию от северной. Решение наступать по суше, а не высаживать десанты на юге с моря, было большой ошибкой бугенхольмского командующего. Он, очевидно, рассудил, что таким образом сможет перебросить бОльшие силы и защитить себя от превратностей, связанных со штормами, не раз топившими корабли у айринтийских берегов; а тот факт, что в болотах его рыцарская конница становилась совершенно бесполезной, уравновешивался, по его мнению, тем обстоятельством, что кавалерию не сможет применить и противник. Точнее, то, что от этого противника осталось... Чего, однако, бугенхольмцы не ожидали, так это что их будет атаковать не конница и даже не панцирная пехота, а мелкие легковооруженные отряды, доспехам предпочитающие камуфляж и мобильность, возникающие ниоткуда, наносящие быстрый удар и растворяющиеся в тумане. Их называли "москитами" - один комариный укус вроде бы не может причинить серьезный вред куда более крупному и сильному противнику, но когда таких укусов сотни... В итоге бугенхольмская армия на юг все же прошла, но с серьезными потерями - в том числе и с потерей темпа. А здесь на помощь ополчению уже подтянулись силы двух опальных лордов, которых король в свое время отправил в ссылку, но казнить побоялся. В результате продвижение бугенхольмцев на юг было остановлено, а с севера "москиты" полностью отрезали их от снабжения. Бугенхольмский флот попытался-таки запоздало поддержать своих десантами на побережье, но его силы, не подготовленные к такой операции заранее, оказались недостаточны и распылены. В итоге бугенхольмская армия капитулировала, и можно сказать, что от этого поражения - наложившегося на те самые проблемы, решить которые и надеялись войной - Бугенхольм так и не оправился.

Мирный договор, кстати, подписывал уже новый айринтийский король, точнее, регент. Прежний, когда победившая армия пришла к нему задать некоторые вопросы, заперся в своем замке и, после безуспешных переговоров об отречении, так и не поверив в предлагаемые ему гарантии, принял яд. Желание возвести на трон одного из лордов, командовавших ополчением на финальном этапе, было понятным, но слишком многие считали важным и сохранить символическую преемственность династии, идущей от Йоргела Освободителя. Ради этого пришлось отречься двум несовершеннолетним сыновьям покойного короля и его сестре, после чего право наследования перешло к племяннице. Ей было тогда семь лет, но это не помешало выдать ее замуж за графа Бронгара, с тем, чтобы будущий сын от этого брака, несущий в своих жилах кровь Йоргела, стал королем. Граф же назначался регентом до совершеннолетия собственной супруги; фактически он правил государством и после, до самого совершеннолетия своего наследника. Второй же лорд, граф Хагентрауб, получил должность командующего королевской армией.

- Ах вот оно что. Значит, нынешний Хагентрауб - потомок того прославленного героя. А Бронгаров произвели из графов в герцоги, и в таком виде этот титул унаследован королевской семьей.

- Да, с тех пор по обычаю так титулуется брат короля, старший после него самого, или незамужняя сестра при отсутствии братьев. Что касается должности командующего, то она, разумеется, не наследственная.

- Это понятно. А что стало с мальчиками, которые - или, точнее, за которых - отреклись?

- Они были сосланы в отдаленный замок на краю Иммермурских болот, где, с интервалом в полтора года, умерли от малярии, не дожив до совершеннолетия.

- По официальной версии, - усмехнулся Локхарт.

- Ну, климат в той местности действительно нездоровый. Их мать умерла еще раньше, еще при жизни их отца, и ходили слухи, что она тоже пала жертвой его подозрительности. Если вас интересует судьба их тетки, то она осталась жить в столице, вела скромную и праведную жизнь и умерла своей смертью в глубокой старости.

- Так что там было дальше с Бугенхольмом? Как я понимаю, тогда он еще не исчез и даже сохранил свои границы.

- Да, хотя и выплатил большую контрибуцию и выкуп за пленных. Но спустя еще пару десятилетий, на фоне вырождения бугенхольмской правящей династии, началось возвышение Гроггендора. По иронии судьбы, наша страна имела и к этому некоторое косвенное отношение... Помните хильдского князя, свергнутого Йоргелом? Он так ничего и не понял и бежал после переворота в Бугенхольм, где требовал от короля организовать карательную экспедицию против "мятежника" и был в итоге отравлен за непонятливость. Его сын и дочь, однако, перебрались после этого дальше - в Гроггендор. Сын тоже пытался там интриговать и против Айринтии, и против Бугенхольма. Для этого ему надо было заручиться поддержкой хоть какого-нибудь из гроггендорских кланов, и метод он избрал простой и бесхитростный: подкладывал свою сестру всем по очереди. В конце концов он так всем этим надоел, что глава очередного клана зарезал его прямо на пиру, не стерпев обвинений, что, мол, обесчестил мою сестру, а жениться не хочешь. Княжну, впрочем, он все же оставил себе в качестве наложницы. Статуса законной супруги она так никогда и не удостоилась, но убийца ее брата имел от нее трех дочерей, старшую из которых уже вполне официально выдал замуж за предводителя другого клана, одного из самых на тот момент захудалых и потому, ради покровительства более могущественного рода, готового закрыть глаза на сомнительное происхождение невесты. Так вот три века спустя этот захудалый клан - Хобдены - неожиданно получил возможность возвыситься после того, как в затяжной междоусобице представители более могущественных гроггендорских родов сильно проредили друг друга. Молодой энергичный Ингвар Хобден - прямой потомок, соответственно, хильдского князя по женской линии - сумел воспользоваться ситуацией и в конечном итоге занял гроггендорский престол. На тот момент в нем видели скорее компромиссную фигуру - надо было согласиться хоть на какого-то короля, чтобы положить конец войне, и при этом не дать преимущества ни одному из ее инициаторов - однако он оказался способен на большее. Именно с воцарения Ингвара Первого началось превращение Гроггендора из страны, которую соседи не завоевывали лишь потому, что не желали сами увязнуть в ее проблемах, в сильнейшую державу Северного континента. К концу его жизни гордые и своевольные гроггендорские лорды ходили перед ним по струнке, а кто не хотел ходить, те лежали в земле. А он только и знал, что урезал их наследственные привилегии. При этом он полностью реформировал армию, превратив ее из собрания клановых ополчений в единое войско под единым командованием, ввел единую монету, право на чеканку которой имел опять-таки только королевский монетный двор, столь же радикально реформировал управление, ввел общий для всех сословий королевский суд, лишив лордов права вешать простолюдинов по своему желанию, отказался от выплат какой-либо дани соседям и разорвал все невыгодные для Гроггендора договоры. При этом он умудрился еще и снизить налоги, опять-таки ограничив произвол лордов по отношению к своим вассалам. А Ингвар II, унаследовав от отца преображенное таким образом централизованное государство, задумался уже и о расширении такового. В его царствование было три войны с Бугенхольмом, и если первая закончилась более-менее вничью, то вторая и третья позволили оторвать от Бугенхольма изрядные куски. Третья кампания, правда, получила малопочтенное прозвание "Поносной войны" - оба войска жестоко страдали от дизентерии, но Бугенхольму она нанесла больший урон, что и предопределило его поражение. Та же болезнь сразила, однако, и короля победителей, что, наложившись на некие осложнения, свело его в могилу вскоре после триумфа. Бугенхольм пытался этим воспользоваться и отбить потерянное, но слишком поторопился с организацией новой кампании и в итоге лишился еще трех портов на севере Кирландского залива.

"Мексиканского, очевидно", - мысленно перевел Локхарт.

- С тех пор могущество и территория Гроггендора росли, а Бугенхольма уменьшались, - продолжал капитан. - Не то чтобы неуклонно, были длительные периоды затишья, несколько раз Бугенхольму удавалось отбить у Гроггендора какую-нибудь пограничную крепость, была новая большая гроггендорская смута сто сорок лет назад, когда Хобдены утратили трон и страна оказалась фактически расколота, чем попытались воспользоваться сперва бугенхольмцы, а затем и тлукаляханцы - но опять поспешили и получили обратный результат: перед лицом внешней угрозы гроггендорцы вновь объединились и возвели на престол сына свергнутого короля. Часть земель на юге они все же утратили в пользу империи, но зато Бугенхольму отплатили сполна. Несколько раз на протяжении последних трех веков бугенхольмские монархи обращались к нашим с предложением об антигроггендорском союзе. Айринтийские короли неизменно отвечали отказом: "Это не наша война". Поначалу это была мудрая позиция - именно Бугенхольм представлял для нас угрозу с севера, и его ослабление было нам только на руку, в то время как с Гроггендором у нас даже не было общей границы. Но сорок четыре года назад состоялась Война Секиры. Она получила такое название по ключевой операции "Секира", в ходе которой гроггендорская армия молниеносным ударом на восток рассекла территорию Бугенхольма - к тому времени уже сократившуюся более чем наполовину за счет потери западных земель - и вышла к океану. Этот план был бы авантюрой, если бы на сравнительно узкий коридор, пробитый захватчиками, обрушились бугенхольмские войска с севера и юга. Но Бугенхольм когда-то сам включил северные провинции в свой состав силой, и лорды севера, хотя и давно уже не решались на открытый мятеж, любили вспоминать о временах прежней независимости - причем чем слабее становилась центральная власть, тем чаще. И вот теперь гроггендорские эмиссары обещали им восстановление этой независимости и покровительство гроггендорской короны. Взамен от них не требовалось воевать - только сохранять нейтралитет. Идеальный вариант, правда? Не делай ничего и получи все даром. Они согласились. Единственный, кто выступил против, был убит прямо во время переговоров. После предательства северян гроггендорцы без особого труда расширили захваченную территорию к югу и захватили два порта теперь уже и на океанском побережье. По новому мирному договору - в прочность которого никто уже, разумеется, не верил - от Бугенхольма остался жалкий огрызок, меньше четвертушки на юго-востоке первоначальной территории. Правда, это было все еще больше, чем площадь Айринтии... но у нас уже давно бытовала поговорка, что сравнивать маленькую Айринтию с большим Бугенхольмом - это все равно что сравнивать маленький кулак с большим животом. Не спорю, долгое время это было некоторым патриотическим преувеличением... но после Войны Секиры превратилось, наоборот, в преуменьшение: уже и живот усох. И тогда стали раздаваться голоса, что мы можем сами прибрать к рукам то, что осталось от Бугенхольма. Однако король Дагмар IV не хотел войны. Он считал - и небезосновательно - что нам выгоднее сохранить Бугенхольм как буфер между нами и чересчур усилившимся Гроггендором. Но в рамках такой логики следовало, наоборот, оказать Бугенхольму помощь. Однако это сделано тоже не было. Дагмар не хотел становиться на сторону слабого и злить тем самым сильного. В итоге Гроггендором были навязаны Бугенхольму еще более кабальные договоры, фактически делавшие его беззащитным перед потенциальным вторжением. Сын Дагмара, Гумбольдт, попытался было изменить ситуацию и заключил-таки с бугенхольмским королем союз в обмен на передачу нам ряда приграничных областей. Казалось бы, блестящая победа - мы одновременно и расширили нашу территорию, и получили союзника, и укрепили наши северные рубежи, не пролив при всем этом ни капли крови. Но бугенхольмцы уже сами не верили в возможность сопротивления. В итоге их король, подписавший соглашение о союзе, его жена, старший сын и дочь со своим мужем были зарезаны ночью в своих постелях, причем это сделали именно бугенхольмские дворяне, хотя, конечно, нетрудно догадаться, кто их надоумил. Что примечательно - изменники объявили, что казнили короля за "измену", выразившуюся в сдаче исконных бугенхольмских земель Айринтии... Престол, таким образом, перешел к младшему принцу, который, согласно условиям упомянутого кабального договора, воспитывался при гроггендорском дворе фактически на положении заложника. Мальчику было лишь тринадцать лет, но это не помешало опубликовать от его имени манифест, в котором он объявлял о присоединении Бугенхольма к Гроггендору "на вечные времена". При этом за ним сохранили формальный статус короля, поскольку гроггендорский монарх одновременно провозгласил себя императором, а свое королевство - империей. В итоге, что называется, не успели просохнуть чернила на нашем договоре о союзе, а у нас на границе объявился сильный враг, предъявляющей претензии на наши свежеприобретенные северные земли. Некоторые считали - и считают до сих пор - что их следовало бы отдать, дабы умиротворить Гроггендор. Они, мол, все равно никогда не были нашими, мы присоединили их без крови и можем так же без крови обменять на мир и безопасность северных рубежей. Но ведь не получится. Гроггендор не остановится. Его экспансия продолжается уже триста лет. С Бугенхольмом тоже все начиналось с захвата спорных территорий, которые когда-то сам Бугенхольм отхватил у тогда еще слабого Гроггендора. Но как только добыча была переварена, хищник потребовал еще.

- И что? Началась война?

- Пока нет. Получив категорический отказ Гумбольдта, империя попробовала нашу оборону на прочность - и нашла, что таковая достаточно прочна. Может быть, прочнее, чем она была в то время на самом деле... Тогда Гроггендор предпочел сделать вид, что ничего не было - гроггендорский полк заблудился ночью в тумане и сам не заметил, как пересек границу, а будучи внезапно атакованным, отбивался, полагая, что находится на своей территории. Имперцы даже принесли нам извинение за этот инцидент, мы им тоже - за их погибших. И вроде бы на этом Гроггендор отступился - на время, разумеется. Он не признает эти земли нашими, но и не нападает. За это время он предпочел разобраться со своими подзащитными княжествами на севере.

- Теми, кому обещал протекцию, если они отколются от Бугенхольма?

- Именно. Их стравили между собой, а когда они обескровили друг друга в Девятилетней войне, империя прибрала их одно за другим практически без сопротивления. Измученные войной и ее последствиями жители встречали гроггендорских солдат как гарантов мира и спокойствия. Некоторые отчаянные партизаны еще продолжают сопротивление в северных лесах и горах, но это, сами понимаете, несерьезно. Так что теперь у гроггендорцев вполне развязаны руки. И смерть короля Гумбольдта - в естественности которой я, кстати, отнюдь не уверен - выглядит для них весьма лакомой возможностью.

- Если, по-вашему, за смертью Гумбольдта стоят гроггендорцы, почему они до сих пор не напали? Ведь в этом случае они должны были все подготовить заранее.

- Я не знаю, кто именно за ней стоит. Заинтересованные были и у нас. Кроме того, не забывайте, что империй у нас теперь две. И они не очень друг друга любят. Точнее - очень не любят. Гроггендор сполна отплатил за былые унижения Бугенхольму - но не Тлукаляхану. Земли, захваченные во время смуты стосорокалетней давности, до сих пор не возвращены, и воинственная риторика на сей счет в Гроггендоре не стихает. Более того - в последнее время она только усиливается. Возможно, в прежние времена это был выпуск патриотического пара для внутреннего употребления, но сейчас Гроггендор реально силен. И в Тлукаляхане, долгое время по инерции игнорировавшем эту проблему - там вообще любят все делать по инерции - теперь, насколько нам известно, реально ею озабочены. Что, разумеется, хорошо - я имею в виду, для нас. Тлукаляханцы нам не друзья, отнюдь. Но после того, как они проглотили аннексию Бугенхольма - чьими друзьями они тоже не были - им совсем не улыбается перспектива остаться с Гроггендором один на один.

- В таком случае, зачем им убивать вашего короля? Вы ведь, как я понял, допускаете и такую версию?

- Эта версия представляется мне не особо вероятной, но возможной. Все зависит от того, кого они предпочли бы видеть на нашем престоле и существуют ли некие тайные договоренности между ними и претендентом... или, возможно, даже и сторонниками претендента, действующими без его ведома. Такое тоже исключать нельзя.

- Но конкретных подозрений у вас нет?

- Обоснованных на данный момент нет.

- Что подводит нас к главной теме, не так ли? Вы ведь "пригласили" меня таким своеобразным способом не для того, чтобы прочитать лекцию по истории? Хотя, признаюсь, я впечатлен вашими познаниями в этой теме.

- А вы ожидали увидеть на моем месте тупого солдафона? - улыбнулся Дармонт. - Не скрою, среди наших армейских офицеров хватает тех, кто едва способен написать собственное имя, что уж говорить о чтении исторических хроник... но королевская гвардия - это совсем другое дело. Особенно такие посты в гвардии, как тот, что занимаю я.

- То есть вы не только командуете гарнизоном.

- Скажем так - командование гарнизоном в таком месте, как Хассенворт, состоит не только в расстановке солдат на стенах и башнях и подготовке запасов стрел и дров для котлов. Я прислан сюда не столько для того, чтобы отразить возможную осаду или штурм - хотя в наихудшем случае я готов и к этому - сколько для того, чтобы вовсе их не допустить. Так вот, возвращаясь к вашему проницательному замечанию... насколько вы вообще осведомлены о положении дел в Айринтии? Я так понимаю, кое-кто уже поставил вас в известность.

- Я знаю, - не стал спорить Локхарт, - что по завещанию Гумбольдта принц Арвик объявлен бастардом, а порядок престолонаследования изменен в пользу принцессы Элинор, которая должна взойти на трон в обход своего дяди.

- Если только это завещание - не подделка, - спокойно заметил капитан.

- Хмм... - такая мысль не приходила Локхарту в голову. - А что, есть основания так считать?

- Завещание обнародовал Фабиас, архиепископ Айринтийский. Давний друг и соратник короля, неофициально бывший его первым советником. Его духовный сан пусть вас не смущает: он весьма искушен в светских делах. Он же фактически был и воспитателем принцессы и, по всей видимости, привязан к ней, насколько может быть привязан мудрый и рассудительный старец. А вот Арвика он, напротив, всегда недолюбливал - можно сказать, даже еще до его рождения. Он пытался отговорить короля от брака с его матерью, но это был один из не очень многочисленных случаев, когда Гумбольдт его не послушал...

- Если он имел такое влияние на короля, зачем ему подделывать завещание? Он мог просто убедить Гумбольдта передать трон дочери.

- И это не исключено. Но, как я уже сказал, безграничным его влияние не было, и мне бы не хотелось создать у вас впечатление, будто король был всего лишь глупой марионеткой в его - или чьих-то еще - руках. Гумбольдт был далеко не глуп и если и прислушивался к советам Фабиаса, то лишь потому, что по большей части они и в самом деле были дельными. Двум умным людям, делающим общее дело, нетрудно найти общий язык.

"Это намек?" - подумал Локхарт. Дармонт тем временем продолжал:

- Но вот как раз решение передать государство девятнадцатилетней девушке в такой сложный момент, когда Гроггендор сосредоточивает силы у нашей границы, да и от Тлукаляхана непонятно чего ожидать... в конце концов, если он сочтет, что мы не выстоим против северного соседа, то может попытаться захватить нас прежде, чем это сделает Гроггендор... такое решение не представляется мне достаточно мудрым. Тем более когда при этом еще и нарушаются права законного наследника. И король Гумбольдт, которому я служил верой и правдой много лет, тоже должен был это понимать.

- Почему же мудрый Фабиас этого не понял? Думаете, он позволил эмоциям взять верх над разумом? Он действительно так любит свою воспитанницу?

- И так не любит Арвика. Хотя, скорее всего, он рассчитывает править страной из-за ее спины.

- А вы не допускаете, что в этом и может заключаться замысел короля? Ведь он не мог передать власть архиепископу официально. А другие возможные наследники, как я понимаю, едва ли стали бы прислушиваться к нему так, как принцесса.

- Да уж, в особенности Арвик. Который, разумеется, прекрасно осведомлен, как Фабиас к нему относится. И хотя формально архиепископ подсуден лишь церковному, а не королевскому суду - до тех пор, конечно, пока церковный суд не лишит его сана...

- Ну вот видите.

- Вижу, что у Фабиаса были веские причины фальсифицировать завещание. Причем не государственного, а личного характера. А иначе почему король не обнародовал свою волю еще при жизни?

На этот вопрос у Локхарта не было ответа, и вместо этого он спросил:

- Тем не менее, вы только что назвали Фабиаса мудрым и рассудительным стариком и другом короля, которому вы верно служили. Возможно, его теневое руководство принцессой, то есть уже королевой - все же не худший вариант?

- При определенных обстоятельствах я мог бы с этим согласиться, - спокойно ответил Дармонт. - Если бы ситуация была стабильной как извне, так и внутри страны, Фабиас, не сомневаюсь, прекрасным образом удерживал бы лодку от раскачивания и резких поворотов. Но сейчас Айринтии нужен воин, а не архиепископ, ни разу в жизни не державший меч. И воин, чье право на трон не вызывает сомнений.

- Вы говорите о герцоге Бронгарском? - Локхарт подумал, что все складывается вполне удачно, и уже собирался изложить план де Сегюра.

- Герцог Бронгарский - отважный рыцарь, победитель многих турниров и искусный военачальник, - ровным тоном ответил Дармонт. - Именно он сумел в кратчайшие сроки перебросить войска на наши новые северные земли и создать у противника впечатление, что наши силы там куда существеннее реальных. Но есть одна проблема. В окрестностях его замка - а также иных мест, где его светлость останавливается достаточно надолго - время от времени пропадают дети. Мальчики и девочки не старше пяти лет, всегда из семей простолюдинов. Как правило, больше их никто никогда не видит. Но несколько раз находили трупы. В таком состоянии, словно их терзал дикий зверь. У суеверных крестьян, конечно, существует легенда об оборотне. Но тщательное исследование останков показало, что зверь этот был вооружен не когтями, а металлическими инструментами. У самого герцога, кстати, детей нет, что не слишком хорошо для будущего короля. Хотя он женат уже вторым браком. Его первая жена умерла, и вторая тоже не выглядит счастливой.

- Та-ак, - произнес Локхарт, чувствуя, что весь безупречно рациональный план де Сегюра летит к чертям. - Ну а какие доказательства, что это именно он? Ведь это может быть кто угодно из его свиты.

- Было проведено тайное дознание, - кивнул Дармонт. - Под особое подозрение попали наиболее бедные семьи, в которых пропадали дети. Родители, будучи допрошены с пристрастием...

- Черт! - не сдержался Локхарт. - Вы хотите сказать, что пытали и без того несчастных родителей?

- Говоря "бедные", я имел в виду их финансовое положение, а вовсе не уровень счастья, - спокойно пояснил капитан. - Напротив, они - прежде чем их начали допрашивать, разумеется - были весьма довольны заключенной ими сделкой.

- Сделкой?

- Ну да. Они продали своих малюток, которых им все равно было не на что кормить. Продали человеку, по описанию весьма похожему на личного секретаря герцога. К сожалению, допросить его самого надлежащим образом в рамках тайного дознания не представляется возможным. Личный секретарь командующего армией и младшего брата короля - это очень серьезная фигура, вы ведь понимаете? Даже если по данному делу он чист аки слеза, он знает много всего другого, отнюдь не предназначенного для чужих ушей... или чужих архивов. Он имеет свою собственную охрану, и хотя любую охрану, разумеется, можно нейтрализовать, подобная операция будет означать неминуемый скандал. Во всяком случае, если она проведена без приказа свыше. А такой приказ мог бы отдать либо сам герцог, либо король.

- И что же король? Его поставили в известность об этом вашем расследовании?

- Увы, его величество Гумбольдт счел предоставленную ему информацию клеветой и интригами против своего брата. Формально говоря, доказательства, причем даже не против самого герцога, а лишь против его секретаря, действительно только косвенные. Слухи и показания невежественных селян, данные под принуждением... притом что никакие особые приметы названы не были, и, понятное дело, покупатель стремился не слишком демонстрировать свою внешность... Чтобы получить более веские доказательства, нужно все же допросить должным образом секретаря, а чтобы получить на это санкцию, нужны более веские доказательства. Замкнутый круг.

- Вы, помнится, назвали покойного короля умным человеком. Не мог же он так просто отмахнуться...

- Верно мыслите, - кивнул Дармонт. - Лично я полагаю, что истинные мотивы его величества были иными. Он опасался не столько того, что это окажется клеветой, сколько обратного результата. Сами понимаете - с одной стороны умелый и популярный командующий, весьма нужный нам в ситуации нарастающей угрозы от сильного врага. Даже от двух сильных врагов. Плюс, разумеется, репутация королевской династии, и в самой стране, и за ее пределами. А с другой - какие-то простолюдины, которые сами были рады избавиться от лишних ртов. Что должен выбрать мудрый правитель, пекущийся о благе государства? При этом, как мне представляется, некий намек герцогу король все же сделал. И если бы виновником был, как вы предположили, непосредственно сам секретарь - или другой человек из герцогской свиты - этот человек бы просто исчез. Ну или умер от внезапной болезни или несчастного случая на охоте. Это было бы самым разумным. Ни с кем из приближенных герцога этого, однако, не произошло. Не знаю, впрочем, как бы развивались события дальше, если бы не смерть короля...

- Вы хотите сказать, что герцог, боясь разоблачения, убил...

- Ну, зачем такие громкие слова, - перебил капитан. - Я не располагаю доказательствами для столь радикальных обвинений. Я лишь обрисовываю вам картину.

- То есть вы не считаете, что такой... человек, как герцог Бронгарский, должен занять трон, - сделал вывод Локхарт. - Даже из тех соображений "государственной мудрости", о которых вы только что говорили. В противном случае вы бы не стали рассказывать все это мне.

Капитан молча улыбнулся.

- Кто же остается? Арвик? Лишенный права на престол сын сумасшедшей?

- Не забывайте, что завещание, лишающее его этого права, сомнительно. Как, соответственно, и душевное нездоровье леди Агаты. Во всяком случае, на момент его рождения.

- Она все еще жива?

- Да. Она даже по-прежнему содержится в королевском дворце. Разумеется, в одном из его дальних... покоев, недоступном для посторонних.

- Я правильно понимаю, что королевский дворец является одновременно и тюрьмой для самых важных государственных узников?

- Согласитесь, это разумно - держать все, подлежащее наилучшей охране, в одном месте.

- Как сказать... - усмехнулся полковник, - есть ведь еще и совет не класть все яйца в одну корзину.

- Это верно лишь в том случае, если все яйца равнозначны. А если среди них есть главное, без которого все прочие утрачивают значение...

- Ну, допустим. Тем не менее, его-то вы и не уберегли, - жестко произнес Локхарт.

- Личная охрана его величества никогда не была моей функцией, - спокойно возразил капитан. - Это даже не функция моего ведомства. Военная гвардия - это, если угодно, меч, а не щит.

- Я имел в виду "вы" в самом собирательном смысле. Ну ладно. Значит, сейчас вы - лично вы и те, кого вы представляете - поддерживаете притязания на престол принца Арвика.

- Ну а кого же поддерживать верному слуге престола, как не законного наследника? - улыбнулся Дармонт.

- Ваши оппоненты, очевидно, говорят о себе то же самое.

- Ну а что им еще остается говорить... В любом случае, даже оставляя в стороне вопрос о подлинности завещания и праве короля менять законы посмертно, альтернативы вы знаете. Слабая и неопытная юная девушка или герцог Бронгарский с его... весьма специфическим хобби.

- Но я слышал, что и Арвик бешенством нрава пошел в мать.

- Ему свойственна юношеская горячность, - признал Дармонт, - но насчет "бешенства" - это явное преувеличение. А в воинском искусстве он упражняется с малолетства.

- А граф Хагентрауб? Какова его роль во всем этом?

- Род Хагентрауб получил многочисленные привилегии в награду за героизм их предка, спасшего Айринтию триста лет назад. Ну, если говорить совсем откровенно, это была не только награда тогдашнему графу за героизм в бою, но и плата за отказ от каких-либо притязаний на трон в пользу Бронгара. Сто с лишним лет назад, однако, короли Айринтийские начали эти привилегии потихоньку урезать, сочтя, что могущество и богатство Хагентраубов чересчур умножилось за минувшие столетия и может, в принципе, даже представлять угрозу единству королевства.

- Опасения были небеспочвенны? - усмехнулся Локхарт.

- Ну... в общем, небеспочвенны. Достаточно сказать, что это урезание чаще всего делалось косвенными путями. Например, у Хагентраубов возникает конфликт с вассалами, те обращаются к королю с просьбой рассудить, король - а лучше, королевский суд - решает в их пользу...

- Так получил свой вольный статус Хассенворт?

- В том числе. Понятно, что, несмотря на все эти уловки, графы прекрасно понимали, что к чему, и им это сильно не нравилось... но формального повода для возмущения у них не было. На открытый бунт они так и не решались.

- До сегодняшнего дня, я так понимаю? - вновь усмехнулся полковник.

- Не думаю, что слово "бунт" здесь уместно, - строго возразил капитан. - Но, в общем, сейчас граф Хагентрауб - союзник принца Арвика. Законного наследника, - вновь подчеркнул Дармонт.

- А точнее - обещанных им восстановленных привилегий.

- За все приходится платить.

- Вы ведь начинали свою службу под знаменами графа? Что вы можете о нем сказать?

- Ну, Рудольф Фердинанд граф Хагентрауб человек, конечно, жесткий. Можно даже сказать - жестокий. Требовательный командир, не принимающий отговорок. Но я бы не сказал, что к другим он жесток более, нежели к самому себе. И за хорошую службу он воздает столь же полной мерой, как и за плохую.

Значит, понял Локхарт, гарнизон Хассенворта нужен не для того, чтобы отразить внешнюю угрозу (хотя, возможно, изначально его задача была именно такой), а строго наоборот - чтобы в нужный момент подавить внутренние протесты.

- Граф - самый сильный союзник Арвика? - спросил он вслух.

- Достаточно сильный, скажем так, - улыбнулся Дармонт.

- Он сейчас в столице?

- Принц или граф?

- Ну, в принципе, оба.

- Арвик получил приглашение на коронацию. Как граф Дункельт. Но протокол не обязывает его там присутствовать. В положении бастарда есть свои преимущества, - капитан вновь улыбнулся. - И, я думаю, принц будет совершенно прав, если проигнорирует это оскорбительное приглашение.

"То есть сейчас он не в Дракенхайме, - понял Локхарт. - Очевидно, уехал сразу же после оглашения завещания."

- Дело ведь не только в оскорблении, верно? - произнес он вслух. - Столица для него сейчас небезопасна. Эта слабая девятнадцатилетняя девушка и в самом деле способна расправиться с собственным братом?

- Фабиас, полковник. Говоря "Элинор", думайте про себя "Фабиас". Он - вполне способен. И в общем-то я бы его понял, если бы играл на его стороне... Причем это можно сделать даже без кровопролития и без нарушения формальных законов. Объявить, что принц, то есть граф Дункельт, сошел с ума, как и его мать, и нуждается в изоляции, как буйнопомешанный... кто усомнится и на этот раз?

- Вы хотите сказать, что и версия о сумасшествии леди Агаты - тоже дело рук Фабиаса? - догадался Локхарт. - Вы сказали, он всегда ее не любил.

- Ну, я, конечно, не врач, полковник... - Дармонт многозначительно не закончил фразу.

"Не это ли им от нас надо? - подумал Локхарт. - Якобсон. Возможно, де Сегюр был прав, и их действительно интересует врач из другого мира, не аффилированный, таким образом, явно ни с какой из партий и владеющий знаниями, недоступными современным лекарям. Который может подтвердить или опровергнуть диагнозы не только бывшей королевы, но и ее сына. Но ведь они не знают о специализации Якобсона! Мы никому не рассказывали, кто из нас кто. Хотя... доктор ведь куда-то пропал. Если его уже успели допросить... он знает, что не должен говорить об этом, но какие у них тут методы допроса, хотя Дармонт и заверяет... нет, в любом случае прошло слишком мало времени. А если Шрамм? Он ведь пропал гораздо раньше. И в его нынешнем состоянии от него, наверное, совсем нетрудно добиться правды, даже и без насилия. Он, правда, почти не может говорить. Но может писать..."

- У вас есть еще вопросы? - нарушил молчание капитан.

- Вы не ответили насчет Хагентрауба, - напомнил Локхарт.

- Ну, о планах его сиятельства надо спрашивать не меня. Хотя сейчас он, насколько мне известно, находится в своих владениях, и я тоже нахожу это разумным.

- Тогда самый важный вопрос. Что вы все-таки хотите от нас? Мы в этом мире не обладаем ни властью, ни войском, ни богатством. Честно говоря, сейчас у нас нет вообще ничего. Мы просто... потерпевшие крушение, выбравшиеся на ваш берег.

- Не прибедняйтесь, полковник, - в очередной раз улыбнулся Дармонт.

- И даже мое воинское звание, если вы об этом... моя специализация крайне далека от командования средневековыми... современными солдатами. В летной академии был и курс общевойсковой подготовки, но даже там не рассматривалась армия, не имеющая огнестрельного оружия. Так что, если у вас тут в королевской сокровищнице не хранится парочка космических кораблей или хотя бы реактивных истребителей... то есть, я имею в виду, боевых самолетов4... то есть летательных машин... видите, я даже не могу изложить вам свою специальность в понятных терминах.

- Что привносит в нашу игру некую новую нестандартную составляющую, - кивнул капитан, - которая, как известно, способна смешать карты противника в самый неожиданный момент непредсказуемым заранее образом. Во всяком случае, люди Фабиаса не считают вас такими уж бесполезными, не так ли?

- Фабиаса?

- Они вам не представились? Как это на них похоже. Обратите внимание - я сразу честно объяснил вам, кто я и кого представляю.

- Но вы... прошу прощения, если этот вопрос покажется вам глупым... вы точно знаете, что люди, встретившие нас здесь, работают на Фабиаса, или это все же лишь версия?

На сей раз капитан прямо-таки расплылся в улыбке, демонстрируя, что вопрос и впрямь чересчур наивен.

- В свое время, - пояснил он, - мы с ними делали общее дело. Относясь при этом к разным ведомствам. Мы - военная гвардия, формально входящая в состав королевской армии и тем самым подчиненная ее командующему. Есть еще личная гвардия короля, осуществляющая, так сказать, видимую охрану его величества. А есть Тайная Стража, начальнику которой, впрочем, подчинена и личная гвардия тоже .. Но верховный начальник у нас был общий - король Гумбольдт. Формально мне не полагалось ничего знать о тайных агентах короля, не относящихся к моей собственной структуре - и тем более имеющих, в некотором роде, полномочия приглядывать за мной самим. Но вы же понимаете, как это бывает между коллегами. Иногда приходится выходить за рамки инструкций, чтобы просто элементарно не мешать друг другу... да и хорош бы я был, если бы не обнаружил действующих в городе чужих агентов. Если бы я не знал, что это свои, я бы должен был заподозрить в них вражеских шпионов, не так ли? И действовать соответственно. Должен заметить, что официальное разоблачение иноземных шпионов нам сейчас не с руки. Айринтии крайне невыгодно осложнять отношения с обеими империями.

- Поэтому выявленные шпионы просто исчезают, - понял Локхарт. - Или даже просто заподозренные... И было бы, конечно, неприятно по ошибке убрать своих. Но теперь они вам уже не свои.

- Увы. Смерть короля многое изменила. И отнюдь не в лучшую сторону.

- Кстати, - заметил Локхарт, - вы сообщили мне информацию, которая, как вы сами сказали, способна бросить тень на королевскую династию и, возможно, даже повредить боеспособности армии, которой командует герцог Бронгарский. Почему вы не боитесь, что завтра об этом будет знать, к примеру, весь Гроггендор?

Этот вопрос мог быть опасным, но Локхарт не сомневался, что Дармонт подумал об этом заранее и не спохватится теперь, что выболтал слишком много.

- Вам никто не поверит, - спокойно ответил капитан. - Мало ли какую клевету на нас распространяют наши иноземные враги? Возможно, попытка опорочить герцога столь грязными и чудовищными обвинениями из-за рубежа даже укрепит его репутацию внутри страны.

- Но слухи ходят и внутри страны. Вы сами говорили, легенды об оборотне и все такое.

- Ходят, - не стал спорить Дармонт. - В том числе и более правдоподобные, чем легенда об оборотне. Но те, кто верят бездоказательным слухам, верят им и без вас. А никаких доказательств вы предъявить не можете. Все это не означает, разумеется, что я поощряю вас рассказывать о нашем разговоре. Просто демонстрирую, что ничем не рискую даже в худшем случае.

- А в лучшем? Допустим, я... и мы все согласимся встать на вашу сторону. Что все-таки конкретно от нас потребуется?

- Ну, для начала - ничего не сообщать об этом агентам Фабиаса. Делать вид, что вы на их стороне, и постараться вытянуть из них побольше информации. Вероятно, они захотят как можно скорее переправить вас в столицу, возможно, еще до коронации. Вот на это я прошу соглашаться не раньше, чем вы обсудите это со мной.

- Я не могу давать вам никаких обещаний прежде, чем переговорю с моими людьми. И, разумеется, прежде чем убежусь в их полной безопасности, сейчас и в дальнейшем. Их согласие может быть только добровольным. Хочу особо подчеркнуть, что шантажировать меня или их бесполезно.

- Ну, полную безопасность вам в этом мире не может гарантировать никто, - усмехнулся Дармонт. - Я могу обещать лишь поддержку и защиту тех сил, которые я представляю. В Хассенворте и на землях Хагентрауба эти силы довольно сильны, хотя и не всемогущи. В Дракенхайме, боюсь, пока что наши возможности сильно ограничены. Слишком верные слуги короля были известны Фабиасу, и теперь ему не составит большого труда нейтрализовать их, так или иначе...

- Поэтому вам нужны новые люди, - сообразил Локхарт. - Незасвеченные. И даже, вероятно, воспринимаемые партией принцессы - или архиепископа, если вам так больше нравится - как свои...

- Как я уже говорил, приятно иметь дело с умным человеком, - капитан опять улыбнулся. - Да, вам ведь, как я понял, нужны деньги? - он извлек из ящика комода тугой мешочек и водрузил его на стол перед Локхартом. Мешочек увесисто звякнул. - Здесь сто золотых. По нынешним временам, это довольно значительная сумма. Хорошего коня можно купить за пятнадцать вместе со сбруей, хороший костюм обойдется в пару золотых, если только не увешивать себя драгоценностями. Гардероб вам, конечно, стоит сменить на менее приметный.

- Это не только одежда, но и защита, - произнес полковник без особой уверенности.

- Иногда лучшая защита - это не привлекать к себе ненужного внимания.

На это Локхарт, и сам уже думавший о том же, не возразил и лишь молча смотрел на мешочек. Если он возьмет деньги, означает ли это принятие на себя - и на своих спутников! - обязательств, которые ему до конца не ясны и которые он, еще неизвестно, сможет ли и захочет ли исполнять? Станет ли это поводом для шантажа? Впрочем, сейчас ведь нет никаких устройств, записывающих разговор, да и помеченные купюры явно не в ходу...

- Берите, не стесняйтесь, - усмехнулся Дармонт. - Я не требую от вас расписываться кровью. Считайте это просто подарком. Люди Фабиаса ведь ничего не сделали для решения ваших материальных проблем?

- Пока что, напротив, в гостинице нас поселили не бесплатно, если вы об этом.

- Меня это не удивляет. Между нами говоря, Фабиас всегда был скрягой. Хотя для государственного мужа это скорее достоинство, чем недостаток... но иногда все же следует проявлять и щедрость. Особенно в такие неспокойные времена.

Локхарт протянул руку и взял тяжелый мешочек, думая, удастся ли запихать его в один из карманов скафандра.

- Как я свяжусь с вами, когда мы примем решение? - спросил он.

- Приходите в девять утра послезавтра - или уже завтра? - короче, наутро после следующей ночи приходите на рыночную площадь. Там в это время будет много продавцов и покупателей. Делайте там любые покупки, которые вам нужны. К вам подойдет человек и предложит донести ваши покупки до дома. Ему вы изложите свой ответ и от него получите дальнейшие инструкции. Ведите себя естественно, не вертите головой по сторонам, стараясь обнаружить слежку - об этом позаботятся без вас.

- Меня узнают без скафандра... этого костюма?

- Об этом не беспокойтесь. Этот человек имел достаточно времени, чтобы рассмотреть ваше лицо.

"Возможно, он и в эту самую минуту наблюдает за мной из-за гобелена", - подумал Локхарт.

- Вы следили за нами с того момента, когда мы въехали в город? - спросил он вслух.

- Ну... по правде говоря, несколько позже. Наши соперники нас опередили, что да, то да.

- Значит, с того момента, как первый из нас покинул гостиницу? Вы все же уверены, что с ним все в порядке? Ведь мы, остальные, отправились искать его и так и не знаем, где он и что с ним.

- Что вы хотите сказать? - обеспокоился вдруг Дармонт. - Один из ваших действует независимо от остальных?

- Разве вы это не отследили? - Локхарт понял, что и сам он успокоился преждевременно. - Человек в его скафандре - это какой-то местный приказчик. Джакоб, сын Джакоба. Уверяет, что скафандр купил у портного Клауса, торгующего маскарадными костюмами. Так этот Клаус работает не на вас? Может, на Фабиаса?

- Черт... - пробормотал капитан. - Это действительно прокол моих людей. Наблюдение за вами установили слишком поздно. Нет, Клаус ни на кого не работает... кроме как на себя лично, конечно. Это действительно просто портной... по крайней мере, насколько мне известно. Хотя в наше время ни в чем нельзя быть уверенным. Сделаем так: если ваш человек не вернется до утра, вы совершенно открыто и официально оповещаете об этом городскую стражу. Она не подчинена мне напрямую, но меня проинформируют. А я уже организую розыск по своим каналам прежде, чем подчиненные бургомистра начнут чесаться... Но, повторяю, дождитесь завтрашнего дня. Вполне возможно, что ваш человек просто перебрал и сейчас мирно дрыхнет под столом какой-нибудь харчевни. Может, он даже пропил свой костюм, или таковой с него сняли, воспользовавшись его состоянием.

- Он не пьет, - возразил Локхарт без особой уверенности.

- Как раз непьющему-то и легче всего набраться до положения риз. С непривычки. Знаете, как оно бывает: угостили, согласился пропустить по маленькой, чтобы не обидеть, а дальше пошло-поехало...

Локхарт вновь подумал, что прежний Шрамм на такое, конечно, не поддался бы, но нынешний...

- А сейчас мои люди вас проводят, - продолжил капитан. - Не до самой гостиницы - ведь это ваша точка сбора? - но подскажут дорогу к ней.

Полковник мысленно выругал себя идиотом - ведь он даже не назначил точку сбора! А ведь это совершенные азы при планировании любой операции... в том числе и поисковой, на случай, если ее участники потеряют друг друга. Впрочем, рассуждая логически, идти кроме как в гостиницу им все равно некуда.

- Боюсь, что вынужден просить вас вновь надеть маску, - закончил Дармонт. - Тайные ходы на то и тайные, вы понимаете.

На сей раз Локхарт не стал противиться. Он, правда, попытался надеть маску так, чтобы оставить снизу щелочку для обзора, но убедился, что "клюв" сработан на совесть и незаметно подглядывать не получится. Его вновь взяли под локти, но на сей раз весьма деликатно - уже не как похитители, а как поводыри.

Когда с Локхарта, наконец, сняли маску, он стоял в каком-то глухом и темном переулке. Издали доносились нетрезвые крики и визгливая музыка все еще продолжавшегося гулянья, но вокруг не было ни души, за исключением его сопровождающих все в тех же клювастых облачениях.

- Пройдете до конца переулка и повернете налево, - напутствовали его. - Гостиница "У Готлиба" будет по правую руку через три квартала. Плащ и шляпу можете оставить себе, если не хотите привлекать внимание.

- Спасибо, - усмехнулся Локхарт. Его провожатые, не говоря больше ни слова, растаяли в темноте.

На сей раз никто не помешал ему дойти до гостиницы; попадавшиеся навстречу гуляющие были, по-видимому, просто гуляющими. Перед парадным входом горели чадящие факелы, но внутри заведение Готлиба встретило полковника мраком и тишиной. Дверной колокольчик глухо звякнул, когда полковник входил, но этот звук был единственным. Большой пустой холл еле освещала единственная свеча в канделябре, стоявшем на стойке; вероятно, достаточно было одного дуновения, чтобы погрузить все помещение во мрак. Из трапезной тоже не пробивалось света и не доносилось ни звука, хотя Локхарт ожидал, что какие-нибудь припозднившиеся постояльцы там еще пируют. Разве хозяин не говорил, что вся гостиница забита по случаю ярмарки и карнавала? Неужто все уже легли спать - или, напротив, еще не вернулись с улиц?

У Локхарта вновь появилось неприятное ощущение ловушки, и он остановился в нерешительности, обдумывая, окликнуть ли кого-нибудь или, напротив, постараться подняться по погруженной во тьму лестнице как можно незаметнее. Но тут из темноты послышались торопливые шаги, и перед полковником предстала Ильза собственной персоной.

- Вот и вы, сударь, - хозяйственным тоном объявила она, легко узнав постояльца даже в скрывшем скафандр одеянии. - Все ваши уже вернулись, только вас ждут. Вы так и не обедали, и не ужинали в городе? Наш повар уже ушел, но я для вас холодную телятину оставила. Ежели хотите, подогреть могу...

- Сойдет и холодная, - отмахнулся Локхарт, лишь теперь вспомнив, что ничего не ел с самого утра. - Так говоришь, все вернулись? Все четверо?

- Ну да. Я им дубликат ключа дала, вы ключ-то с собой унесли...

- Да, хорошо... - рассеянно произнес полковник, радуясь, что все опасения оказались напрасными, в то время как девочка подошла к парадной двери и навесила на нее изнутри тяжелый засов. Как видно, Локхарт был последним, кого здесь ждали. Затем она столь же хозяйственно подошла к стойке, взяла свечу и обернулась к постояльцу, явно намереваясь проводить его до номера.

- Послушай-ка, - сообразил вдруг полковник, прищуриваясь, - а ты сама-то почему до сих пор не дома? Не слишком поздно для маленькой девочки?

- Не такая уж я и маленькая, - фыркнула Ильза. - Да и вообще, я здесь часто ночую.

- И отец не возражает? - усмехнулся Локхарт.

- А, чего ему, - махнула рукой Ильза. - Небось, рад только, что глаза не мозолю.

- Вы с ним не ладите? - понимающе произнес Локхарт.

- Ну, отчего ж не ладим? Просто у него свои дела, у меня свои.

- А мать что же? Не беспокоится?

- Матери я не помню.

- Умерла? - сочувственно понизил голос полковник.

- Да не... сбежала с каким-то хлыщом проезжим, мне тогда три года было, - равнодушно ответила девочка. - Так вы к себе идете, я вам ужин следом принесу, или вам, может, трапезную отпереть? Ваших друзей позвать сюда вниз могу.

- Хм, пожалуй, позови, - оценил идею Локхарт. Действительно, если в трапезной никого нет, удобнее будет обсудить новости там, чем ютиться впятером в комнате на двоих. И подслушать здесь, наверное, будет еще сложнее, если сесть в середине зала, подальше от всех стен.

Ильза извлекла из кармана на переднике тяжелую на вид связку ключей и отперла двери трапезной. Локхарт последовал за ней внутрь. Словно прочитав его мысли, она подвела полковника к столу в самом центре - такому же грубому и тяжеловесному, сколоченному из широких досок и не прикрытому никакой скатертью, как и прочие в этом помещении. На досках, потемневших от времени и местами выщербленных, там и сям виднелись старые пятна вина, каких-то, вероятно, соусов и расплавленного воска. Прямо над столом висела громоздкая люстра - Локхарт подсознательно ожидал увидеть тележное колесо, утыканное свечами, но нет, люстра была металлическая, кованая, подвешенная на цепях. Цепи выглядели вполне прочными и, очевидно, держали свой груз уже много лет, но все же полковник не мог отделаться от подсознательного же опасения, что вся эта конструкция может рухнуть прямо ему на голову. Но демонстрировать это опасение девчонке он, конечно, не стал. Ильза не стала зажигать свечи на люстре - для чего здесь, очевидно, использовался какой-нибудь длинный шест с фитилем на конце - а вместо этого собрала несколько свечных огарков с соседних столов и по очереди затеплила их от своей свечи. После чего отправилась на кухню и быстро вернулась с большой глиняной тарелкой, буквально накрытой огромным бифштексом - в обычное время Локхарт сказал бы, что это порция на троих, но сейчас он почувствовал, что и впрямь изрядно проголодался.

Все же он не притронулся к еде, пока снаружи не послышались торопливые шаги, и в трапезную не ввалились остальные астронавты. Сперва Локхарту показалось, что их только трое в сопровождении какого-то местного, но затем в подтянутом человеке в коричневой замшевой куртке с фестончатым воротником, кожаных штанах и высоких сапогах полковник с облегчением опознал Шрамма. Куртка была препоясана широким ремнем с тяжелой кованой пряжкой, и на этом ремне висел узкий меч в ножнах. Садясь, Шрамм небрежным, словно бы давно привычным жестом придержал рукоять меча, направляя его мимо скамьи, пока конец клинка с тупым стуком не уткнулся в пол. Вообще, новый наряд шел бывшему пилоту, словно сшитый на заказ, и ничто теперь не выдавало в нем человека из другого мира.

Командира, естественно, попытались забросать вопросами, но он решительно пресек таковые, потребовав сперва доклада от своих подчиненных - по-прежнему без возражений признававших этот статус. "Но долго ли это продлится?" - мелькнула мысль у Локхарта. Как скоро первый из них не согласится с его решением и заявит "вообще-то, полковник, мы уже не на борту "Доброй воли", и вы нам больше не командир"? И кто это будет? Чопорный де Сегюр с его вновь обретающим смысл графским титулом? Вечно склонный поспорить Вельо? Или даже, чем черт не шутит, милейший доктор Якобсон, гаситель любых конфликтов - если, к примеру, сочтет какое-то из его решений слишком жестким? А Шрамм, на которого прежде Локхарт положился бы, как на самого себя, сегодня уже покинул вверенный пост. Возможно, доктор заблуждается относительно собачьей преданности...

Сейчас именно Якобсон, успевший, разумеется, узнать у товарищей все, что не знал сам, взял на себя роль рассказчика. Итак, Шрамму наскучило сидеть у стены, сквозь которую не проникало никаких звуков, и после визита Ильзы с бельем он решил, что принесет бОльшую пользу команде, если выйдет в город и раздобудет денег. Единственным способом, который пришел ему в голову, было продать скафандр (благоразумно оставив себе содержимое его карманов); за доспех, непробиваемый нынешним оружием, он рассчитывал выручить крупную сумму, которой хватит не только на то, чтобы одеться и вооружиться по теперешней моде самому, но и на оплату гостиницы и прочие расходы всех остальных.

Ему действительно удалось довольно быстро отыскать лавку оружейника и объяснить тому - больше жестами, чем словами - чего он хочет. При этом Шрамм весьма убедительно потыкал обломком мачете в собственную грудь, демонстрируя чудесные свойства космического костюма. Однако, к великому возмущению бывшего пилота, оружейник все равно наотрез отказался признавать мягкий скафандр доспехом и вообще чем-либо, представляющим интерес по его части, и посоветовал попытать счастье у портного с соседней улицы, торгующего, помимо обычной одежды, маскарадными облачениями. А вот к сломанному мачете оружейник проявил неожиданный интерес и согласился выложить за него два батцена, что составляло чуть больше одного золотого; на эти деньги можно было купить ножны от меча, но, конечно, не сам меч, стоивший никак не меньше пяти золотых. Оружейник посоветовал решить эту проблему с тем же портным, приобретя у него маскарадный меч, который, мол, в настоящих ножнах будет смотреться совершенно как настоящий и внушать должное уважение всем уличным шалопаям.

Шрамм все же нашел в себе силы смирить гнев и последовать полученным советам, не то польстившись на эффектную красоту ножен, не то здраво рассудив, что при нулевом опыте фехтования пользы от настоящего меча будет не больше, чем от бутафорского. Портной Клаус действительно согласился, хотя и с видимой неохотой, обменять скафандр на обычный костюм (обычно маскарадные облачения шли, разумеется, дешевле настоящей одежды) и - только из уважения к другу-оружейнику, при случае поставлявшему ему клиентов - бутафорский клинок в придачу. Таким образом, изделию высочайших технологий земной цивилизации, способному выдерживать условия открытого космоса, огонь, радиацию, прямое попадание молнии, любые агрессивные химические среды и удары практически любого колющего, режущего и метательного оружия - да еще и напичканному не менее высокотехнологичной аппаратурой - выпала высокая честь быть принятым в уплату за несколько кусков замши, полотна и кожи, выкроенных и сшитых в лавке средневекового ремесленника.

- Не следовало делать это, не получив разрешение от меня, - строго произнес Локхарт, прожевав очередной кусок бифштекса.

- Н-надо... быть... к-как они, - с трудом выдавил из себя Шрамм.

Ну да, и Дармонт, чей интеллект явно не 85, советовал то же самое. От скафандров, скорее всего, действительно придется избавиться - хотя разумнее, конечно, не продать их по цене маскарадных костюмов, а возить с собой на всякий случай в качестве багажа, благо теперь у них есть деньги, чтобы купить одежду и нанять экипаж. О последнем Шрамм заранее знать, естественно, не мог. Но то, что он действовал на собственное усмотрение, не поставив в известность командира... Однако, что теперь с этим делать? Объявить ему строгий выговор? Посадить на гауптвахту?

- Вот что, джентльмены, - сказал полковник официальным тоном, откладывая в сторону двузубую вилку. - Мы не оговорили это явно, а зря. Нам надо уточнить текущий статус и субординацию нашей группы. Согласно уставу, в случае гибели корабля капитан сохраняет ответственность за команду и пассажиров - и соответственно власть над ними - до тех пор, пока все выжившие не окажутся в безопасности, либо пока эта ответственность не будет снята с него уполномоченным официальным лицом. Хотя мы и достигли, в некотором смысле, цивилизации, о безопасности в нынешних реалиях нам, видимо, придется забыть. Но и мира, в котором действовал устав и оговоренные в нем официальные лица и полномочия, больше нет. И если кто-либо из вас, будь то офицер, - он пристально посмотрел на Шрамма, - или гражданский, более не желает мне подчиняться, я не имею ни практической возможности, ни... - он сделал крохотную паузу, - желания его принуждать. Если кто-то считает, что он сумеет лучше сориентироваться и выжить в теперешнем мире в одиночку, это его право - хотя я бы не назвал такую позицию разумной. Ибо это непростой, непривычный нам и жестокий мир, причем нас угораздило оказаться в скверном его месте в скверное время. Я узнал на сей счет дополнительные подробности... Но, повторяю, если кто-то хочет уйти - пусть уходит прямо сейчас и не подрывает единство группы. А тем, кто останется, по-прежнему необходим единый лидер и общая координация действий. И я прошу вас официально подтвердить, что вы признаете меня вашим лидером. Либо, если большинство выскажется против - избрать нового. Итак? - он окинул взглядом своих товарищей, сидевших вокруг стола. Де Сегюр сидел слева - что ж, в этом случае он начнет опрос справа. - Доктор Вельо?

- Гхм, - прокашлялся великан, - да, конечно, вы наш командир.

- Майор Шрамм?

- Д-да... с-с-сэр, - Шрамм залихватски отдал честь; рука повиновалась ему не в пример лучше, чем язык.

- Доктор Якобсон?

- Ну, разумеется, нам надо держаться вместе, и затевать какие-то разборки внутри нашей компании было бы крайне неразумно.

- Пожалуйста, скажите явно, признаете ли вы меня своим командиром. Как говорится, для протокола.

- Да, полковник Локхарт, вы - мой командир.

- Посланник де Сегюр?

- Хмм... - протянул граф, - вы, разумеется, прекрасный астронавт, полковник, и именно ваше мастерство и мужество спасли нас всех после катастрофы у Кэйли. Но, при всем уважении, навыки космического пилота едва ли будут востребованы в обозримой перспективе...

- Иными словами, вы хотите отделиться? - перебил его Локхарт, прекрасно понимавший, что дипломат клонит вовсе не к этому.

- Нет, разумеется, нет; я лишь предлагаю всесторонне обдумать, чьи навыки в сложившейся политической ситуации были бы наиболее полезны...

- Полагаю, навыки каждого из нас будут полезны по-своему, - ответил полковник, - в том числе, конечно же, и ваши познания в области дипломатии и истории, и нам было бы чрезвычайно жалко вас потерять. Но считаю, что командовать должен тот, кто прошел специальную подготовку для этой роли и уже имеет успешный практический опыт командования в критической ситуации. Если вас не устраивает моя кандидатура, вы, конечно, можете предложить иную, но у вас лишь один голос против четырех.

- Хм... ну, если вы так ставите вопрос...

- Думаю, что это единственная разумная его постановка.

- Ну хорошо. Да, полковник, я признаю вас своим командиром. Но, - он широко улыбнулся, - надеюсь, вы не потребуете от нас пожизненной клятвы верности вассалов сеньору?

- Я потребую только того, что будет способствовать нашему выживанию и адаптации в этом мире. А не моим личным амбициям, если вы об этом. Я бы сейчас с великим удовольствием плюнул на все и отправился греть пузо на пляже. Но боюсь, что теперь это для нас не вариант... Ну что ж, хорошо, с этим разобрались. Продолжайте ваш рассказ, доктор Якобсон.

Якобсон продолжил. После совершенной не слишком удачной сделки Шрамм еще некоторое время бродил по улицам, пытаясь сообразить, как же все-таки добыть денег, но, так ничего и не придумав, вновь вернулся в гостиницу - где и был встречен вездесущей Ильзой, сообщившей ему, что остальные отправились его искать, и - вопреки предыдущим заявлениям о нежелании вступать в дискуссии с такими суровыми постояльцами - убедившей его больше никуда не ходить, а ждать возвращения товарищей. (Эту часть истории Якобсон знал не из рассказа Шрамма, состоявшего больше из каракулей в блокноте, чем из немногочисленных с трудом произнесенных слов, а из гордых пояснений самой Ильзы: "А я ему и говорю, этак вы друг за дружкой-то всю ночь по нашим улицам бегать будете, в карнавал-то тем паче, так уж вы сидите тут, сюда-то они все точно придут, никуда не денутся, а я вам пока обед подам.")

Далее доктор перешел к собственным приключениям. Как оказалось, от остальных его отрезали почти таким же образом, как и Локхарта - налетела, закружила и увлекла за собой очередная гурьба празднующих - но, в отличие от случая с полковником, это были, судя по всему, самые обычные гуляки. Доктор вырвался от них спустя какую-нибудь пару минут, но уже не только не мог догнать товарищей, а и не имел понятия, в какую сторону вообще следует идти (в отличие от бывшего пилота, сохранившего способность ориентироваться даже несмотря на поражение мозга, Якобсон всегда сам говорил о себе, что страдает топографическим кретинизмом; он мог отлично запомнить карту, но стоило ему оказаться на местности и сделать пару поворотов...). Даже Кольцо в небе его не выручило, ибо перед этим он больше смотрел по сторонам и под ноги, а не в небо. Оказавшись на какой-то незнакомой площади (далеко не такой большой, как рыночная) и окончательно убедившись, что заблудился, доктор вдруг решил, что эта площадь вполне подходит для публичного выступления. Поначалу на невысокого человечка, пытающегося перекричать праздничный шум, не обращали внимания, но упорство Якобсона и, возможно, его необычный костюм таки принесли плоды, и вокруг постепенно начала собираться толпа. Якобсон рассказывал им об экспедиции "Доброй воли", о мире, из которого она послана, о катастрофе и возвращении на Землю...

- Зачем? - вновь нахмурился Локхарт. - Это было весьма неблагоразумно. Отдельным людям - да, но целой толпе... Мы до сих пор не знаем, может, здесь за такие речи положено отправлять на костер!

- Меня, как видите, не отправили, - возразил доктор, - как и никого из нас до того. Во всяком случае, наш внешний вид их не шокировал. Я решил, что мы, наоборот, будем в большей безопасности, если о нас будет знать как можно больше народу. Тогда ни у каких местных интриганов не возникнет соблазн просто убрать нас по-тихому. Ибо по-тихому уже не получится... Вы ведь сами говорили, как вам не нравится, что нас тайком провели в гостиницу, разве не так?

- Ну, допустим, - нехотя признал полковник. - И как они отреагировали на ваши откровения?

- Слушали очень внимательно, - мрачным тоном поведал доктор, - мне казалось, что они все понимают, может, даже вспоминают рассказы предков о том, что было на Земле раньше... А потом... стали аплодировать и кидать монеты. Некоторые подходили хлопнуть по плечу и сообщить, что таких складных баек давно не слыхивали, и, что если я переложу это в стихи, то смогу заработать еще больше. Они не поверили ни одному моему слову, понимаете? Приняли просто за ярмарочного шута.

- Чего уж тут непонятного, - усмехнулся полковник. - Поставьте себя на их место. Вы же психолог.

- В том-то и дело, что - даже если они действительно ничего не помнят о прошлом - средневековый человек, в отличие от нас с вами, мог с легкостью поверить в самые невероятные вещи. Не обязательно в ведьм или оборотней. Идея, например, о жителях Луны не показалась бы ему чем-то невозможным. И Джордано Бруно на самом деле казнили вовсе не за идею множественности обитаемых миров. Но они слушали меня не так, как должен был слушать средневековый обыватель. А так, как слушал бы обыватель ХХ столетия, твердо знающий, что никакой жизни на Луне нет, но не имеющий ничего против хорошей сказки.

- Возможно, современная наука, насколько этот термин вообще уместен, вновь считает звезды шляпками гвоздей, которыми приколочена небесная твердь, - пожал плечами Локхарт.

- Если так, значит, откат еще хуже, чем мы думали. Ложное знание хуже простого невежества.

- Что делать, такова нынешняя реальность. Так сколько вы заработали, доктор?

- Что-то около шестидесяти хеллеров, - проворчал Якобсон. - Медная мелочь. Наверное, там было больше, но мне было не слишком удобно собирать их в темноте с булыжной мостовой, да еще одной рукой. Затем один из местных мальчишек был столь любезен, что за один из этих хеллеров проводил меня до гостиницы.

- Понятно. Что двое других?

История Вельо и де Сегюра оказалась совсем короткой. Гиганту так и не удалось поймать куда-то юркнувшего Джакоба; он повернул вспять, зовя товарищей, и вскоре встретился с графом, отыскавшим его благодаря высокому росту и зычному голосу. Де Сегюр сообщил лингвисту, что толпа отрезала его от Локхарта, и проницательно заподозрил, что это произошло не случайно; некоторое время они вдвоем пытались отыскать остальных на соседних улицах, но, так и не преуспев, решили все-таки возвратиться в гостиницу, где к немалому облегчению обнаружили Шрамма, а позже вернулся и Якобсон. Естественно, все волновались об участи Локхарта и велели Ильзе немедленно уведомить их, если что-то станет известно.

- Надеюсь, теперь вы удовлетворите наше любопытство, - закончил с улыбкой Якобсон. - Если я правильно понимаю, ваши приключения были интереснее, чем у нас всех?

Локхарт, уже управившийся к этому времени с бифштексом, огляделся по сторонам, словно желая еще раз убедиться, что их никто не подслушивает, и принялся негромко пересказывать свою беседу с Дармонтом.

Когда он закончил, некоторое время все молчали, обдумывая услышанное. Наконец молчание нарушил де Сегюр.

- Так что же, - произнес он без энтузиазма, - теперь вы полагаете, что мы должны поддержать Арвика?

- Не знаю, - честно ответил полковник. - Я взял деньги, но не обязательства.

- Едва ли люди Арвика - или Хагентрауба - занимаются благотворительностью, что бы вам ни сказал на сей счет Дармонт, - возразил граф. - И, конечно, он ждет от вас только положительного ответа следующим утром. Если мы откажемся работать на них, лучше им узнать об этом, когда мы будем уже далеко.

- А вы считаете, что мы должны отказаться? Мне самому не нравится идея быть вовлеченным в эти шпионские игры. Но в любом случае ясно, что мы уже не можем следовать вашему первоначальному плану.

- А собственно почему?

- То есть? - опешил Локхарт. - Вы хотите посадить на трон маньяка-извращенца, зверски убивающего детей?

- История повторяется, - усмехнулся де Сегюр. - Жиль де Рэ.

- Что? - переспросил Локхарт. Это имя было ему смутно знакомым, но он не помнил, чем оно знаменито.

- Был такой маршал Франции. Талантливый военачальник и близкий соратник Жанны Дарк5. Вошел в историю как самый страшный серийный педофил-садист-детоубийца. Он сам сознался - правда, под пытками - в убийстве 800 детей, но суд посчитал доказанными только 150 случаев. Казнен вместе с двумя своими телохранителями. Однако объективность суда вызывает большие сомнения: в число судей входили злейшие враги обвиняемого, обвинение строилось на свидетельских показаниях, по большей части полученных под пытками, никаких материальных улик - как-то останков жертв - найдено так и не было. Итальянский чернокнижник, который будто бы и втянул маршала в сатанинские ритуалы с детскими жертвоприношениями, был и вовсе освобожден после церковного покаяния. В конце ХХ века комиссия французского Сената заново рассмотрела дело и вынесла решение об оправдании де Рэ, правда, юридических последствий это решение не имело.

- Так вы все же считаете, что герцога Бронгарского оклеветали?

- Весьма вероятно. Заинтересованных в этом хватает.

- Но тайное расследование было проведено еще до того, как он стал претендентом на трон.

- Герцог и до смерти Гумбольдта был весьма значительной фигурой, у которой могли быть не менее значительные враги. Причастен ли ваш Дармонт к фабрикации обвинения или искренне верит в заглоченную чужую наживку - вопрос уже вторичный.

- Вы говорите так, словно у вас уже есть доказательства фабрикации.

- Нет, - согласился де Сегюр. - И, понятно, ссылаться на презумпцию невиновности я не буду. Нас интересуют не формальности - к тому же наверняка уже не действующие в теперешнем мире - а реальное положение дел. Но давайте рассуждать логически. Допустим даже, это не клевета. Что от этого так уж качественно меняется? В государственном плане?

Сразу несколько человек - в том числе и Шрамм - издали протестующие возгласы.

- Повторяю - логически, а не эмоционально, - произнес с нажимом де Сегюр. - Сексуальные наклонности человека могут быть сколь угодно извращенными и отвратительными - и при этом совершенно не пересекаться с его обычной жизнью, в которой он может быть личностью вполне здравомыслящей и притом талантливой. Мудрым государственным деятелем и успешным полководцем - что, как мы видим, признают даже его противники. Да, время от времени ему надо удовлетворять свою нужду, но сделав это, он вновь возвращается в норму. Да, конечно же, мучить и убивать детей - это ужасно, можете не объяснять мне очевидное. Но как часто он это делает? Вряд ли очень часто, иначе простыми легендами об оборотне дело бы не ограничилось. Но допустим даже, он делает это раз в неделю, как Жиль де Рэ, если, конечно, верить сделанному под пытками признанию последнего. И допустим, он процарствует еще двадцать лет, сохранив те же потребности - хотя либидо, даже извращенное, угасает с возрастом, а герцогу уже сейчас, наверное, не меньше пятидесяти. Итак, в наихудшем случае погибнет около тысячи детей. Но неужели вы думаете, что в результате гражданской войны, весьма вероятного вследствие таковой иноземного вторжения и неизменно сопровождающих такие события бедствий, включая столь характерные для средневековья голод и эпидемии - неужели вы думаете, что в результате погибнет меньше? Намного больше, уверяю вас - притом не только детей, многие из которых в своих бедных семьях все равно не дожили бы до совершеннолетия, но и взрослых.

- Беретесь подсчитать, сколько точно? - усмехнулся Локхарт. - И гарантировать, что ваш Джек Потрошитель сможет предотвратить войну?

- В политике гарантий не бывает, и вы сами это знаете, - невозмутимо ответил граф. - Даже если их дают в торжественной обстановке и скрепляют большими государственными печатями. В конечном счете, любое соглашение действует лишь до тех пор, пока оно выгодно более сильной стороне... Но есть вероятности. И есть пространство возможного.

- Ну разумеется, политика есть дело грязное, - не выдержал Вельо, - но всему же есть предел!

- Ни Сталин, ни Хитлер, ни множество других тиранов не были маньяками-педофилами, а убили на порядки больше народу, чем любой Джек Потрошитель или тот же де Рэ, - пожал плечами де Сегюр. - Доктор, я не меньше вашего хотел бы посадить на айринтийский престол светлого рыцаря без страха и упрека. Но где такого взять? Я имею в виду - из имеющих реальные шансы? Арвик? Я не думаю, что это лучший вариант, учитывая, что даже родной отец предпочел не допустить его до власти.

- Если он и в самом деле это сделал, - напомнил Локхарт.

- Думаю, что сделал, - возразил граф. - Какими бы ни были личные мотивы Фабиаса, отношения между отцом и сыном явно складывались не лучшим образом. Иначе сами посудите, как бы это выглядело: при жизни король в принце души не чает, а в своем завещании вдруг лишает всех прав и объявляет бастардом! Никто бы в такое просто не поверил.

- А любопытный у нас расклад выходит, - заметил вдруг Якобсон. - Айринтийский Жиль де Рэ против айринтийского Гамлета...

- Гамлет - это, конечно, очень романтично, - желчно изрек де Сегюр, - но боюсь, что у нас тут не театр. К тому же он и в театре плохо кончил.

- Однако, следуя вашей логике, - возразил Локхарт, - Гумбольдт предпочел не допустить до власти брата точно так же, как и сына.

- Сын, насколько я понимаю, не прославился ничем достойным, - парировал граф. - А вот герцог, вне зависимости от того, как к нему относился король и кто на самом деле был автором завещания - герцог уже зарекомендовал себя в качестве талантливого командующего.

- Я не собираюсь становиться на сторону детоубийцы и помогать ему получить трон, - резко произнес Вельо. - Это просто не обсуждается.

Шрамм одобрительно кивнул и поднял большой палец в знак солидарности.

- Мы еще не знаем, правдивы ли обвинения, - терпеливо напомнил де Сегюр.

- Вот когда узнаем, тогда и обращайтесь. А пока я не собираюсь выбирать между маньяком и сыном сумасшедшей.

- Есть, конечно, и иной выбор, - спокойно кивнул граф. - Не для Айринтии. Для нас лично. Пробираться на север в Гроггендор. Или сесть на корабль, идущий в Тлукаляхан.

- Насколько я понимаю, северная граница - до которой еще надо добраться - сейчас очень хорошо укреплена и тщательно патрулируется, - заметил Локхарт. - Наверное, отряд из пяти человек все же мог бы пробраться через нее незамеченным... при наличии соответствующей подготовки. Но не когда большинство в нем - штатские, да еще и чужие этому месту и времени. Да, мы все прошли курс выживания на случай вынужденной посадки, но это совсем не то же самое. Что касается Тлукаляхана... не знаю, есть ли с ним сейчас морское сообщение и насколько оно безопасно, но, в любом случае, об этой империи мы практически ничего не знаем. Но интуитивно - или, если угодно, на основании проговорок Дармонта - она у меня симпатии не вызывает.

- Элинор, - сказал вдруг Шрамм. Он произнес это слово отчетливо, словно здоровый, и у Локхарта даже мелькнула мысль, что его товарищ выбрал это имя лишь потому, что его было легче всего артикулировать. Впрочем, полковник тут же мысленно пристыдил себя за такое отношение к Шрамму. Да, тот поглупел, но все же не впал в маразм.

- Говоря "Элинор", имейте в виду "Фабиас", - напомнил Локхарт. - Возможно, впрочем, это и впрямь лучшая альтернатива, как вы говорите, маньяку и сыну сумасшедшей. Если только оба обвинения правдивы, а не являются, к примеру, плодом усилий все того же Фабиаса.

- От этого варианта я, положим, тоже не в восторге, - буркнул Вельо. - Мне совсем не нравится, когда церковники получают светскую власть. Особенно когда они правят в качестве серых кардиналов, как бы лично ни за что не отвечающих.

- Я и сам от такого не в восторге, - согласился полковник. - Но выбор не так уж велик. В конце концов, он уже был влиятельной фигурой при Гумбольдте, и ни к какой катастрофе это не привело.

- Если не считать внезапную смерть его венценосного друга, - усмехнулся Вельо.

- Вы подозреваете в этом Фабиаса? - приподнял бровь Локхарт. Такая мысль не приходила ему в голову; он слишком привык понимать слово "друг" буквально. Возможно, прав де Сегюр, и в нынешнем болоте феодальных интриг от его опыта пилота и офицера, всегда четко знающего, кто свой, а кто противник, и впрямь мало толку. Насколько проще была бы жизнь, если бы люди, как летательные аппараты, оснащались передатчиками "свой-чужой"...

- Гумбольдт благоволил архиепископу, но был слишком сильной и самостоятельной фигурой, чтобы позволить тому править вместо себя, - согласился с лингвистом граф. - Устранить его, чтобы посадить на трон покорную марионетку, выращенную и подготовленную Фабиасом специально для этой роли - это вполне логично. Такие люди, как Фабиас, мыслят десятилетиями и идут к своей цели без лишней спешки, зато уж наверняка...

- Элинор, - упрямо повторил Шрамм. - Не Ф-ф-ф...

- Вы полагаете, она может быть самостоятельной фигурой? - де Сегюр повернулся к Шрамму со снисходительной улыбкой взрослого, говорящего с умственно отсталым ребенком. - Боюсь, Гюнтер, вы... недостаточно искушены в политике. Да полно, уж не влюбились ли вы в принцессу? Это было бы явно преждевременно, вы ведь даже еще не видели ее портрета.

Якобсон посмотрел на графа красноречиво-укоризненным взглядом, безмолвно требуя, чтобы тот прекратил издеваться над Шраммом. Последний, в свою очередь, раздраженно помотал головой, плюхнул на стол многоразовый блокнот, который уже использовал для объяснений с товарищами, и, очистив страницу, принялся писать, давя на стилус, словно тот был обычным карандашом:

"вы ничиво о ней ни знаете как вы можите ришать за нее?"

Граф продолжал снисходительно улыбаться, но Локхарт почувствовал себя пристыженным этим доводом. Может, интеллект Шрамма теперь и 85, но в самом деле, не слишком ли легко и быстро они списали принцессу со счетов? Девятнадцатилетняя девушка, ну да. А сколько было Жанне Дарк? Кажется, в этом возрасте ее уже сожгли на костре...

И кстати, какая участь уготована принцессе в случае поражения? Они как-то совершенно не задумывались об этом, решая, сторону какого из ее врагов принять. Ну, допустим, по плану де Сегюра, от которого тому, кажется, очень не хочется отказываться, она должна всего лишь мирно отречься в пользу дяди - или пока не существующего сына - и "вернуться к своему вышиванию". Вот только дядю с его своеобразными вкусами забыли об этом спросить. А если верх возьмет Арвик? Пока над ним тяготеет клеймо бастарда - какой бы клеветой ни объявила это его пропаганда - живая законная дочь короля ему категорически не нужна. Впрочем, даже если ей и сохранят жизнь, то уж точно не свободу...

- Знаем мы, действительно, все еще слишком мало, - признал полковник вслух. - Особенно с учетом "правила тринадцатого удара". Знаете? "Тринадцатый удар часов означает не только то, что он неверен сам по себе - он еще и ставит под сомнение предыдущие двенадцать ударов."

- Что вы имеете в виду? - осведомился Якобсон. - Пока что, если я ничего не упустил, то, что нам рассказали представители двух фракций, практически не противоречит друг другу. Ну, понятно, что акценты расставляются по-разному, но...

- Хотя бы шестисотлетняя история Айринтии. Как вы это объясните?

- Ну, - улыбнулся Якобсон, - тут как раз нет ничего удивительного. Знаете ли вы, например, что древняя история Швеции была целиком выдумана в XVI веке лжеисториком Юханом Монссоном? Включая первых шесть королей Карлов. Когда позже это вскрылось, неправильная нумерация уже закрепилась в династии и так уже никогда и не была исправлена... Да и вообще, редко какой народ в средние века имел исторически достоверные представления о собственном происхождении. Чуть ли не любая династия выводила свою родословную от легендарных героев - часто легендарных в буквальном смысле, а то и вовсе от богов. Возможен, конечно, и такой вариант, что вымышленными являются не сами события - хотя бы в самой своей основе - а исторические сроки. Мы знаем, что все это средневековье никак не могло начаться раньше, чем два века назад, но "для красоты" - а точнее, для придания большей древности айринтийским аристократическим родам - официальная историография превратила два столетия в шесть. Думаю, что если мы действительно доберемся до хранящихся в столице хроник, то обнаружим там, так сказать, разную плотность событий. Более-менее недавние времена, о которых еще сохранилась память, окажутся весьма насыщены событиями, а в давнем прошлом обнаружится, что от одного примечательного события до другого целый век мог пройти без каких-либо заметных происшествий. Это, между прочим, выглядит вполне логично и объясняется тем, что чем древнее эпоха, тем меньше информации о ней сохранилось, но в данном случае, очевидно, все эти "пустые" столетия просто выдуманы.

- Вся эта древняя история - реальная или вымышленная - представляет для нас разве что академический интерес, - нетерпеливо произнес де Сегюр. - Нам надо решить, что делать сейчас. И я полагаю, что самым разумным будет соглашаться на все предложения, которые нам будут сделаны.

- Как это? - опешил Вельо. - На предложения от враждебных друг другу фракций?

- Именно так, - невозмутимо кивнул граф. - Ни с кем не ссориться и сохранять свободу маневра... настолько долго, насколько это окажется возможным.

- Чтобы в итоге огрести разом от всех, - заключил Вельо, не утруждая себя дипломатическими формулировками.

- Думаю, ни одна из сторон не будет возражать против наших контактов с другими сторонами... пока будет верить, что эти контакты осуществляются в ее, а не их, интересах. Пока что мы получили внятное предложение лишь от партии Арвика. Они хотят, чтобы мы стали их шпионами в лагере Фабиаса - отлично, эту иллюзию мы и должны у них поддерживать, во всяком случае, до тех пор, пока не покинем земли Хагентрауба. Партия Фабиаса - или Элинор, если вам так угодно - пока что ничего конкретного нам не предложила, но мы, видимо, вступим с ней в более тесный контакт, когда прибудем в столицу, где она более сильна. Если при этом вскроется наше сотрудничество с людьми Арвика, в этом нет ничего страшного - мы всегда объясним это хитростью, необходимой для того, чтобы нам позволили выехать отсюда в Дракенхайм. О партии герцога нам пока что ничего не известно - как, возможно, и ей неизвестно о нас - но, вероятно, для нее будут верны те же рассуждения. Вероятно, рано или поздно нам все же придется сделать однозначный выбор и совершить поступки, после которых обратного пути уже не будет - но к тому времени мы, по крайней мере, будем лучше понимать расклад. В том числе и по части того, что клевета, а что правда, - де Сегюр посмотрел со значением на Вельо и Шрамма.

- То есть вы предлагаете лавировать, сколько возможно, между всеми тремя фракциями, чтобы в итоге примкнуть к победителю, - усмехнулся Локхарт.

- Если угодно, - спокойно ответил граф. - Вообще я, разумеется, понимаю все практические опасности сложившейся ситуации, в том числе для нас лично... и все же не могу не оценить эстетического, если угодно, совершенства сложившегося политического расклада. Три противника внешних - Гроггендор, Тлукаляхан и Айринтия - и в самой Айринтии три противника внутренних - Элинор, Арвик и Бронгар. В физике три точки опоры обеспечивают идеальную статическую устойчивость; добавление четвертой и прочих, заметим, эту устойчивость не повышает, а снижает, ибо чем их больше, тем меньше шансов, что все эти точки окажутся в одной плоскости. Но в политике, наоборот, три - самая динамическая конфигурация! Противостояние двух противников может быть только лобовым и исключает какие-либо варианты; четверо с большой вероятностью заключат попарные союзы и дальше, как говорится, смотри решение предыдущей задачи. Но три - очень интересный расклад! Особенно, конечно, если их силы примерно сопоставимы. Каждый из них заинтересован в том, чтобы заключить союз с любым из двух других против третьего. Казалось бы, выиграет тот, кто первым предложит такой союз и первым на него согласится, и, следовательно, все должно закончиться очень быстро. Но в том-то и дело, что каждый, заинтересованный в союзнике, в то же время понимает, что и оба его соперника заинтересованы в нем самом ничуть не меньше - а стало быть, нет смысла немедленно хвататься за первого же из них, а есть смысл поторговаться об условиях... И при этом они все же остаются противниками, имеющими некие принципиальные противоречия каждого с каждым. А если добавить еще и проистекающий из этого фактор взаимного недоверия... В общем, игра получается чрезвычайно интересной и малопредсказуемой. При условии, разумеется, что нам не удастся добиться прочного союза между двумя фракциями, как я предлагал с самого начала. Было бы, конечно, желательно найти компромисс, устраивающий все три, но это, боюсь, исключено. Однако если к согласию придут две - любые две - третьей можно пренебречь.

- Ой, не факт! - хмыкнул Вельо. - Иногда и один игрок может разбить все выступающие против него альянсы.

- Поэтому стремиться следует к такому союзу, который оставит в роли третьего слабейшего противника, - вновь не смутился де Сегюр. - Точнее, я бы даже сказал, что идеальный союз - это союз сильнейшего со слабейшим против третьего, который слабее первого, но сильнее второго. Такой альянс, во-первых, практически гарантированно победит, а во-вторых, будет прочным изнутри. Слабейшему он выгоден по очевидным причинам, а сильнейший, соответственно, будет доверять своему союзнику, не боясь удара в спину.

- При условии, что каждый из них реалистично оценивает свои силы, - заметил Локхарт.

- Да. Либо - если, напротив, в реальности силы примерно равны - если удастся создать соответствующую иллюзию. Что труднее, но возможно.

- Однако эти разумные рассуждения не означают, что нам или кому-то еще удастся добиться такого союза, - заметил Якобсон. - Трон-то только один.

- Предки нынешних Бронгара и Хагентрауба в свое время благополучно решили этот вопрос, - напомнил граф.

- И из условий тогдашней договоренности выросла нынешняя фронда Хагентрауба, - напомнил Локхарт. - Если бы Арвик не получил в его лице могучего союзника, возможно, весь расклад был бы другим.

- Что там будет через сто или двести лет, уже не наша проблема, - отмахнулся де Сегюр. - В политике не бывает ничего вечного. Тогда, по крайней мере, удалось избежать гражданской войны между победителями, и сейчас мы хотим того же. Разве нет?

Никто не возразил, и де Сегюр продолжил:

- Думаю, завтра, точнее, уже сегодня, мы получим какое-то предложение от людей Фабиаса, которое следует принять. Если, конечно, от нас не потребуют прямого участия в боевых действиях, что вряд ли. А на следующий день - сообщить тому человеку на рынке, что мы принимаем предложение партии Арвика. И в обоих случаях настаивать на том, что нас надо скорее переправить в столицу. Вы согласны, командир? - вспомнил он о субординации.

- Посмотрим, что будет завтра, - буркнул Локхарт. - Что именно нам предложат - если предложат. А сейчас нам всем надо как следует выспаться.

С этим никто не стал спорить; все и впрямь почувствовали, насколько устали за этот длинный и насыщенный событиями день. Слова командира словно сбросили рубильник, удерживавший их в форсажном режиме все это время. Зевая и довольно потягиваясь, они поднялись с грубых деревянных скамей трапезной и побрели к себе наверх. Локхарт отправил в комнату на троих Шрамма, Якобсона и Вельо - не без умысла, ибо теперь он еще менее был уверен в том, что может выкинуть Шрамм, и предпочел приставить к нему, с одной стороны, врача и психолога, а с другой - самого физически сильного человека в команде. Номер на двоих, соответственно, заняли сам Локхарт и де Сегюр.

Комната, естественно, была погружена в темноту; лишь тусклый свет недавно взошедшей ущербной луны - как оказалось, вполне невредимой - пробивался под углом сквозь толстое оконное стекло. Хотя в аварийный набор, покоившийся в кармане скафандра каждого из астронавтов, входили фонарик и электрозажигалка, ни один из них не стал зажигать свет лишь для того, чтобы улечься спать; заряд следовало экономить. После короткой неуверенной паузы полковник, еще раз проверив прочность засова на двери, все же решился вслед за плащом снять скафандр и, оставшись в тонком комбинезоне, растянулся на кровати. Хотя в комнате в этот глухой ночной, или скорее даже предутренний, час было достаточно прохладно, одеяло, благодаря свойствам комбинезона, ему, в принципе, не требовалось - но он все же укрылся, ибо так было уютнее. На улице было уже тихо; лишь откуда-то очень издалека пару раз донеслись неразборчивые крики последних припозднившихся гуляк. Слышно было, как в темноте устраивается на своей кровати де Сегюр; у Локхарта мелькнуло опасение, что вот сейчас тот решит продолжить высокоумный разговор о тонкостях айринтийской политики - возможно, захочет поделиться с командиром некими соображениями, которые не захотел озвучивать в присутствии остальных - но граф, похоже, хотел спать ничуть не меньше самого полковника. Вскоре оба уже безмятежно спали, как и трое их товарищей за стеной; никакие караулы на сей раз назначены не были. В городе, в гостиничных номерах, надежно запиравшихся изнутри, подобная предосторожность выглядела бы, пожалуй, параноидальной.

И все же некая тревога, вызванная не то этим, не то всеми прочими обстоятельствами, не покидала Локхарта и во сне. Поначалу усталость была сильнее этих опасений, прорывавшихся лишь в сновидения, где полковника молча окружали какие-то мутные фигуры, лиц которых невозможно было разглядеть - но в конце концов чувство тревоги все же заставило его открыть глаза. Некоторое время Локхарт лежал на спине, глядя в потолок (за окнами уже начинало светать), и говорил себе, что это был просто дурной сон - но затем все же поднялся и выглянул в щель между деревянными жалюзи на окне.

На улице не было ни огонька - город отсыпался после бурной ночи. Но Локхарту вполне хватило тусклого предрассветного света, чтобы различить силуэты в шлемах и панцирях, перекрывающие оба конца переулка. Один кордон уже стоял, другой занимал позицию у него на глазах. Солдаты очень старались не шуметь, но двигаться совсем беззвучно у них, в их облачениях, не получалось - и, возможно, именно донесшийся сквозь сон лязг меча или доспеха и стал истинной причиной пробуждения Локхарта.

Можно было, конечно, строить предположения о том, сколько и каких постояльцев находится в здании и по чью именно душу явились солдаты (дюжины полторы, оценил полковник, и это только те, что блокируют задний выход) - но Локхарт уже яростно тормошил не желавшего просыпаться де Сегюра. Едва граф, наконец, разлепил недовольные глаза, раздался стук в дверь.

Локхарт развернулся к двери, окидывая безнадежным взглядом все еще погруженную во мрак комнату. Никакого оружия, черт побери, совсем никакого... Стулом, что ли, отбиваться? Против мечей? Или попытаться удрать по карнизу и далее по крышам? Он не мог поручиться при таком освещении, но, кажется, у тех, внизу, были и арбалеты...

- Это я, Ильза! - приглушенно донеслось из-за двери. - Скорей просыпайтесь! Опасность!

Локхарт поспешно открыл дверь, с опозданием подумав, что это может быть и ловушкой - что, если Ильзе приставили нож к горлу? Но даже в этом случае - что он может изменить?

За дверью, однако, не оказалось вообще никого - только темнота неосвещенного коридора. Однако стук тут же раздался сбоку, и Локхарт, повернув голову, понял, что Ильза уже будит его товарищей. Заметив, что дверь открылась, девушка бегом вернулась к нему. В ее руке был черный потайной фонарь с круглым "глазом", при необходимости закрывавшимся железной шторкой.

- Гвардейцы, - коротко сообщила она. - Быстрее. Я выведу вас.

- Что им здесь надо? - воскликнул Локхарт, все еще не веря, что опасность грозит именно ему и его команде. - Кажется, еще вчера... - он осекся, сообразив, что Ильзе совсем не обязательно знать о его дружеской беседе с Дармонтом. В то же мгновение снизу загрохотал стук. Стучали в парадную дверь, но так громко и нагло, что было слышно на третьем этаже.

- Нет времени, - Ильза сердито и нетерпеливо мотнула головой, так, что собственные волосы хлестнули ее по лицу. - Берите свои вещи и за мной! Карл их долго не удержит!

Полковник метнулся обратно в комнату, молниеносно натянул скафандр (норматив - 10 секунд, Локхарт обычно управлялся за 8), набросил заодно и подаренный плащ и выскочил в коридор. Следом за ним, зевая, выбежал де Сегюр, успевший влезть только в нижнюю часть скафандра и теперь на ходу пытавшийся натянуть верхнюю. Из соседнего номера тем временем поспешно выбирались остальные. Последним выскочил Шрамм - быстро облачиться даже в простой средневековый костюм было куда сложнее, чем в скафандр, специально спроектированный для максимально быстрого надевания в условиях разгерметизации или иной опасности - но, тем не менее, хотя куртка Шрамма осталась незастегнутой, перевязь с бутафорским мечом была на месте.

Ильза, едва не притоптывавшая ногой от нетерпения, велела им закрыть двери, а сама побежала по коридору - не к лестнице, как ожидал Локхарт, а мимо таковой. Снизу тем временем доносились грубые голоса - очевидно, Карл (тот самый слуга с лошадиной челюстью?) препирался с гвардейцами, заявляя, что никого не станет пускать без разрешения хозяина. Гвардейцы, надо полагать, грозили в ответ вышибить дверь.

Добежав до конца коридора, Ильза открыла дверцу неприметной каморки, выглядевшей так, словно в ней хранились всякие щетки и ведра. Они там и хранились, но, очевидно, каморка служила и иной цели. Ильза отодвинула большое жестяное корыто, а затем приподняла находившуюся под ним половицу, под которой обнаружилось большое металлическое кольцо. С натугой потянув за него, девушка подняла тяжелую крышку люка. Крутая, почти вертикальная лестница под ней уводила в непроглядный холодный мрак каменного колодца.

Снизу тем временем доносился уже возмущенный баритон Готлиба, втолковывавшего незваным гостям что-то о привилегиях вольного города и отсутствии военного положения. Однако эти аргументы оборвались коротким вскриком, и тут же вверх по лестнице затопали тяжелые шаги.

- Вниз, быстро! - скомандовала Ильза, словно была не четырнадцатилетней девчонкой, а боевым офицером в немалом ранге. - Фонарь возьмите! - она сунула фонарь в руку Локхарту.

Тот мог бы ответить, что у них у всех есть электрические фонари, но понимал, что сейчас действительно не время что-либо объяснять. Так что он просто взял неожиданно тяжелый масляный фонарь за железное кольцо и, придерживаясь другой рукой за боковину лестницы, стал быстро спускаться. Следом за ним торопливо перебирали руками и ногами остальные. Якобсон попытался было пропустить Ильзу вперед себя, но она лишь цыкнула на него, требуя не мешкать.

Лестница - больше всего напоминавшая пожарную в домах ХХ столетия, с той разницей, что она была деревянной, а не железной - уперлась в квадратную площадку этажом ниже, которая на самом деле была даже и не площадкой, а окаймлением очередного люка - на сей раз открытого - с новой лестницей вниз. Собственно, места на этом бордюрчике хватало только на то, чтобы шагнуть с него на следующую лестницу, поэтому ни Локхарт, ни следовавшие за ним не могли задерживаться и выяснять, как там дела у остальных, а должны были сразу же продолжать спуск.

В конце концов последний, четвертый пролет привел полковника на дно сырого и холодного каменного мешка самого клаустрофобского вида. Здесь под ногами был лишь прочный камень, но, посветив "глазом" фонаря по сторонам, Локхарт обнаружил невысокую, но явно массивную, покрытую пятнами ржавчины железную дверь в стене справа, закрытую на тяжелый засов. Другого выхода отсюда явно не было, и полковник потянул торчащую ручку засова в сторону, ожидая, что он либо не поддастся, либо издаст душераздирающий скрип. Но засов сдвинулся с места неожиданно легко и беззвучно - как видно, его регулярно смазывали. Равно как и петли двери, также открывшейся наружу без особых усилий.

Желтый свет масляного фонаря озарил еще одну лестницу, на сей раз каменную, но тоже уводившую вниз, хотя и не так круто. Наклонный ход был таким низким, что всем, кроме, кажется, Якобсона (но уж зато Вельо - в особенности), пришлось пригибаться. Впрочем, ход оказался коротким. Едва не споткнувшись на последней ступеньке о крысу, с писком бросившуюся из-под ног, Локхарт, наконец, ступил на пол помещения, судя по гулкому звуку, уже не такого тесного. Где-то в темноте негромко журчала вода. Полковник шагнул вбок, давая дорогу остальным, и повел фонарем по сторонам. В обе стороны уходил длинный каменный коридор с полукруглым потолком. Не по такому ли он путешествовал всего несколько часов назад? (Да, лишь несколько часов... выспаться им так и не дали).

Локхарт, подняв фонарь (какая все же тяжелая эта средневековая штуковина по сравнению с невесомыми пластиковыми цилиндриками!), по очереди осветил спустившихся следом за них. Все астронавты были тут - но не девушка.

- Где Ильза? - негромко спросил полковник.

- Сказала, ждать ее внизу, - беспомощно пожал плечами Якобсон, спустившийся последним.

Несколько минут все напряженно прислушивались - и, наконец, с облегчением различили легкие шаги сверху. Такие звуки едва ли могли издавать грубые сапоги преследователей. Затем послышался глухой металлический лязг - очевидно, Ильза запирала дверь со стороны подземелья. Наконец она показалась в низкой арке прохода.

- Порядок, - сообщила она и хозяйским жестом протянула руку. - Фонарь-то давайте.

- Не сунутся они в ту каморку? - осведомился Локхарт, возвращая ей фонарь и доставая, наконец, из кармана скафандра свой собственный.

- Они уже сунулись, - спокойно ответила Ильза. - Я еле успела крышку опустить, как раз под люком сидела. Кабы шелохнулась, небось, услыхали бы. А так в каморке темно, ежели не знать, где люк, так его и не заметишь, даже когда лоханью не прикрыт. По полу с фонарем ползать надо. Ну, теперь ежели даже и заметят, нескоро выломают, я за собой-то все позапирала.

- Ладно, - резюмировал Локхарт. - Теперь объясни, что случилось и что нам дальше делать. Эти гвардейцы точно явились по наши души?

- Может, и не только по ваши, - помрачнела девушка. - Там теперь, небось, никому не поздоровится. Кабы не накрылась теперь моя работа у Готлиба... ежели он сам-то живой еще.

- Но почему? - повторил полковник. - Что все это значит?

- Ночью было покушение на Дармонта, - пояснила, наконец, Ильза. - Не знаю пока, убит он или только ранен. Вот, - она кивнула на плащ, наброшенный поверх скафандра Локхарта, - вроде как убийца в таком вот плаще был и в маске с клювом. Хорошо, что вы его там не оставили, в комнате-то... да только, небось, все одно теперь не поможет.

- Да это же... они же сами... - задохнулся от возмущения Локхарт и вновь сообразил, что делиться этими подробностями с Ильзой - как теперь уже стало совершенно очевидно, отнюдь не простой служанкой - не следует. Во всяком случае, когда он покинул капитана, тот был еще жив и здоров, чему имеются свидетели - те самые, что вывели его оттуда... вот только захотят ли они дать соответствующие показания? Одно из двух - или покушение всего лишь инсценировка, повод зачистить гнездо агентов Фабиаса, а заодно и подозрительных пришельцев... вот только к чему тогда весь этот задушевный разговор накануне? Ведь даже не истек срок, данный им капитаном на размышление... Или, более вероятно, Дармонт действительно выведен из строя, на время или навсегда, и сейчас гвардейцами командует кто-то другой, не знающий о предварительных договоренностях капитана и полковника... тоже, очевидно, человек Арвика, но предпочитающий более простые и грубые пути. И поди докажи ему теперь... а может, и еще хуже - он все знает, но не одобряет выбранный чересчур интеллектуальным Дармонтом путь. Считает как раз, что надежнее уничтожить гирьку, чем рисковать, что она попадет на чужую чашу весов. Да уж и не сам ли Арвик отдал такой приказ? Нет, не так быстро. Нельзя забывать о реалиях теперешней эпохи. Депешу с донесением о пришельцах Арвик, небось, прочитает не раньше чем через несколько дней...

- Вам надо выбираться из города, - продолжила Ильза, не дождавшись от Локхарта осмысленного завершения реплики. - Сейчас мы по этим ходам выйдем к площади, где балаган стоит, бродячие актеры. Вчера выступали на ярмарке, а теперь в столицу едут на коронацию, там по этому случаю тоже праздник будет и мистерии всякие. Вот с ними-то вы поедете, вроде как тоже комедианты.

- А актеров выпустят из города? Если за нас взялись всерьез, все повозки, наверно, будут обыскивать.

- Ворота охраняет местная стража, не королевские гвардейцы. Эти выпустят, уже хотя б чтобы гвардейцам насолить. Но спешить надо. Гвардейцы-то, верно, попытаются теперь бургомистра задвинуть и все под себя подмять. Раз они на гостиницу такой налет устроили, так уж, верно, на полпути не остановятся, - и Ильза решительно зашагала вперед, освещая путь фонарем.

- Ну да, - констатировал полковник, - война началась, церемонии закончились... Идемте, джентльмены.

Они двинулись быстрым шагом по подземному туннелю. В фильмах, которые Локхарт смотрел когда-то в юности, такие коридоры почему-то всегда были хоть и тускло, но освещены - либо факелами на стенах (кто зажигал и постоянно менял эти факелы?), либо вообще неким необъясненным способом. Но здесь, в настоящем подземелье, вечный мрак, разумеется, рассеивали лишь лучи фонарей идущих - желтый масляного и ярко-белые светодиодных. Впрочем, сейчас этот яркий искусственный свет, рассчитанный на борьбу с любыми мутными средами - туман, дым, сильные осадки - полковника не слишком радовал. Он понимал, что они еще отнюдь не в безопасности. Едва ли люди Арвика и люди Фабиаса используют разные системы подземных ходов. Скорее всего, все подземелья Хассенворта образуют единый лабиринт, и напороться здесь можно на кого угодно. Надежнее было бы переключиться на инфракрасный или ультрафиолетовый свет и активировать соответствующий визор в шлеме. Но шлема нет ни у Шрамма, ни, главное, у их проводницы.

Вельо вдруг отделился от группы и подошел к стене, светя на нее своим фонарем.

- Что вы там увидели? - обернулся Локхарт

- Н-нет, ничего, - откликнулся Вельо, поспешно догоняя остальных. - Просто подумал, что, возможно, эти ходы - остатки подземных коммуникаций нашего времени. Но, похоже, это самые натуральные средневековые катакомбы.

Коридор разветвился, и Ильза уверенно выбрала левый путь. Они миновали осклизлую железную решетку, за которой слышалось уже не журчание, а глухой шум воды, явно падавшей из каких-то труб; дух оттуда шел неприятный. Позже им пришлось перебраться через этот поток по узкому, лишенному перил каменному мостику; сырые камни под ногами покрывала какая-то бледная и, главное, скользкая плесень. Локхарт внимательно посветил под ноги и тут же увидел мелких членистоногих тварей - не то мокриц, не то белесых тараканов - разбегавшихся в стороны. Де Сегюр скривился от отвращения, зато Шрамм принялся топтать их с остервенением, достойным куда более серьезного врага. За мостом Ильза нырнула в низкую нишу справа, и какое-то время им опять пришлось пробираться по тесному лазу, сперва согнувшись в три погибели, а потом и вовсе на четвереньках; в конце этой каменной кишки девушка замешкалась, и было слышно, как что-то проскребло и прошуршало, а потом с сухим стуком посыпалось на камни.

- Что там? - раздраженно осведомился де Сегюр. - Надеюсь, проход не завален?

- Все в порядке, - буркнула Ильза. - Осторожно, тут до пола ярд где-то.

Она легко развернулась в узком проходе ногами вперед и выбралась из лаза в очередной коридор; Локхарт повторил тот же маневр не без труда и подумал, что Вельо, очевидно, придется приземляться на руки. Хотя перчатки скафандров были ничуть не менее надежны, чем ботинки, полковник все же посветил на пол в поисках острых камней - или что там только что Ильза вытолкала из лаза, прочищая путь - и мысленно вздрогнул, увидев, что это было.

Луч фонаря высветил череп, определенно человеческий, с хорошо сохранившимися зубами и остатками волос. Недалеко от него на полу валялся другой - этот был расколот, на месте теменной кости зияла дыра, еще усиливавшая зловещее впечатление. Также на камнях валялось несколько крупных и мелких костей - целых и обломков.

Локхарт быстро посветил вокруг себя и увидел, что ниша, в глубине которой находился лаз - сейчас оттуда как раз вылезал де Сегюр - буквально заполнена черепами и костями. И такие ниши шли по обе стороны коридора, насколько хватало света фонаря.

- Что за... - пробормотал полковник, оборачиваясь к девочке, которая стояла со своим фонарем среди всей этой жути, как ни в чем не бывало, дожидаясь, пока все астронавты выберутся из дыры.

- Обычное дело для средневековых городов, - ответил вместо нее де Сегюр, окидывая взглядом открывшуюся картину. - Христианский обычай требовал хоронить покойников в городской черте, но место на кладбищах быстро заканчивалось. Тогда кости переносили в катакомбы. Под Пари шесть миллионов таких мертвецов.

. Из дыры выбрался Вельо, уже понявший, что ему предстоит увидеть, а за ним Якобсон, слегка задержавшийся из-за своей неработающей руки; он тоже не смог развернуться и лез головой вперед. Едва психолог показался в проходе, лингвист подхватил его под мышки, как ребенка, и вытащил в коридор. Ильза, поставив фонарь на пол, торопливо покидала голыми руками черепа и кости обратно в нишу - руководствуясь, по всей видимости, не почтением к останкам, а желанием вновь замаскировать проход. Локхарт подумал, что его предыдущее путешествие по подземелью вовсе не сопровождалось такими сложностями. Просто повезло, или все дело в том, что гвардейцы чувствуют здесь себя хозяевами, а команда дядюшки Зака - отнюдь нет? Особенно теперь, когда хрупкое перемирие рухнуло... и, вполне возможно, рухнуло оно не только в Хассенворте.

- Долго еще? - буркнул Вельо, которому узкий лаз явно не доставил удовольствия. Да и все эти черепа и кости, кажется, тоже.

- Почти пришли уже, - обнадежила его Ильза, вновь шагая вперед. - Там за углом вас ждать должны.

- Кто? - сразу встревожился Локхарт.

- Свои, ясное дело. Пятеро будут, вы с ними одеждой поменяться должны. Они, стало быть, эти ваши костюмы наденут, а вы наверх полезете. Там лестница дальше в конце коридора, а балаган над люком как раз.

- А эти пятеро, стало быть, должны будут сыграть наши роли и увести ищеек за собой, - понял Локхарт. - И что с ними будет?

- Убедятся, что это не вы, отпустят... - пожала плечами Ильза и тут же добавила более мрачным тоном: - наверно. А коли и нет, то уж не ваша забота. Они свои деньги получили, чай, знали, на что идут...

- А ты? - прямо спросил Локхарт.

- А что я? Я глупая девчонка-служанка, кто мне чего сделает...

Полковник отнюдь не был в этом уверен, но его готовую вырваться реплику перебил де Сегюр:

- Эти пятеро, они хоть похожи на нас?

- Не знаю, сама их еще не видала. Быстро уж все слишком закрутилось-то. Ну, наверно, лицом не очень-то схожи, все ж таки трудно даже одного похожего быстро найти, а уж пятерых-то... но уж фигурами наверно, чтоб костюмы хоть как подошли. Вы им покажете, как это все надевается.

- Да просто надевается, некий Джакоб, сын Джакоба без нашей помощи разобрался, хотя большим интеллектуалом не выглядел, - произнес Локхарт, думая про себя, что, должно быть, Заку и компании непросто было за считанные часы отыскать человека с габаритами Вельо. Если считать, что поисками занялись только после известия о покушении на Дармонта, то это, пожалуй, и вовсе невозможно. Значит, вся операция по их бегству из города готовилась заранее, возможно, с самого их прибытия в Хассенворт. По крайней мере, в качестве одного из вариантов... Откуда, кстати, вообще распространилась информация о покушении - распространилась среди ночи быстрее, чем гвардейцы, явно стремившиеся застать противника врасплох, явились с обыском? Не в том ли дело, что Зак узнал об этом покушении... даже раньше, чем оно состоялось? Впрочем, даже это еще не значит, что удар организовал именно он... но, по крайней мере, он его не предотвратил, хотя, вероятно, мог бы предупредить давнего коллегу.

- Теперь тихо, - велела вдруг Ильза, останавливаясь. - Вон ту пустую нишу справа видите? Прячьтесь туда, гасите фонари и ждите. А я пойду вперед гляну, все ли в порядке.

Вельо пытался что-то возразить - кажется, что негоже пятерым мужчинам прятаться, предоставляя несовершеннолетней девчонке рисковать собой - но Ильза, приходившаяся ему по солнечное сплетение, так на него шикнула, что гигант растерянно замолк.

Эта ниша не была заполнена костями и оказалась изрядно низкой - спрятаться в ней можно было, только согнувшись или присев на корточки - но зато глубокой. Возможно, когда-то это был сквозной туннель, позже заложенный кирпичом - и предназначенный скорее для стока воды, чем для людей, живых или мертвых. Кое-как разместившись друг за другом в его тесной глубине, астронавты застыли в не слишком удобных позах. Тьма вновь стала абсолютной - Ильза, ушедшая вперед, как видно, тоже закрыла заслонку своего фонаря, а может быть, он просто не отбрасывал ни малейших отсветов назад - и полагаться приходилось только на слух.

Вскоре из тьмы донеслись негромкие голоса. Разобрать слова было невозможно, но, похоже, с Ильзой беседовал какой-то мужчина. Интонации были спокойные, и Локхарт расслабился. Кажется, на сей раз все действительно в порядке...

И тут же по ушам резанул отчаянный девичий визг, отражаясь от стен туннелей; мгновением позже он перешел в мычание, затем послышалась какая-то возня, грубый мужской голос рявкнул ругательство, быстро затопали прочь бегущие ноги - пара легких башмаков и тяжелые сапоги - но и эти звуки парой секунд спустя оборвал самый жуткий из всех: короткий, тонкий, взлаивающий всхлип (одновременно лягнуло по камню что-то железное), перешедший в мокрый хрип, быстро затихший.

"Что там? - спросил новый голос, не тот, что ругался. - Дышит еще?"

"Какое там, - брюзгливо отозвался еще один. - Он же ее насквозь пропорол."

"Идиот! - возмутился предыдущий голос, вероятно, принадлежавший командиру. - На кой хрен было сразу убивать? Это-то всегда успеется! Допросить сперва надо было!"

"Тебе бы так по яйцам двинули, - огрызнулся первый голос, в котором все еще звучал отголосок страдания. - Мигом бы забыл, что сперва, а что потом. Вы тоже хороши, чуть не дали ей удрать! Кабы я ее мечом не достал..."

"Солдат не яйцами думать должен! Что мы, девчонку бы не догнали, что ли?"

"Да заткнуть ее надо было скорей, пока она тут все подземелье не переполошила!"

"Хуже уже бы все равно не сделала, - отозвался командир. - Думаю, она тут не одна шастала, и кто ее слышал, уже со всех ног отсюда чешет. Ты, ты и ты - бегом в ту сторону, остальные за мной!"

Снова затопали сапоги - одни удаляясь, другие приближаясь. На краткий миг у входа в нишу заметались отсветы не то фонарей, не то факелов, но ноги протопали мимо, не снижая скорости. Еще какое-то время шаги бухали, отдаляясь и отдаваясь эхом от стен, затем все стихло.

- На выход, быстро! - приглушенно скомандовал Локхарт. - Свет не зажигать, идем ощупью по правой стене до поворота и дальше до лестницы. Мы должны выбраться отсюда, пока они не вернулись.

- А если там еще кто-то остался в засаде? - столь же тихо усомнился де Сегюр.

- Исполняйте приказ! - шепотом рявкнул полковник, но затем все же снизошел до пояснений: - Он сказал - "остальные за мной". Не сказал никому остаться.

На самом деле это не было абсолютной гарантией - что, если была еще и вторая группа, не подчиненная командиру первой? - но рисковать приходилось в любом случае. Выбравшись из ниши, астронавты - Локхарт впереди - поспешно, но в то же время стараясь ступать бесшумно, двинулись вдоль стены. Вскоре полковник, скользя рукой в перчатке по камням над головой - на той высоте, куда, как он помнил, не доставали ниши с останками - нащупал угол и шепотом сообщил об этом остальным. Он уже свернул в коридор, когда у него за спиной сверкнул свет.

- Какого черта, доктор?! - Локхарт, резко обернувшись, зажал перчаткой фонарик в руке Якобсона.

- Вы же сами сказали - они ушли... Мы не можем бросить Ильзу... так.

- Она мертва, вы что, не слышали?!

- Слышал. Но не видел. Хорошо, я больше не буду включать свет, я успел заметить, где она. Хотя бы проверю пульс. Может, с нашим снаряжением ей еще можно помочь. Пожалуйста, полковник, люди мы или кто?

- Люди, - мрачно ответил Локхарт. - На которых охотятся другие люди. Ладно, возьмите мой плащ, прикроете им свет. Если она жива... доктор Вельо, возьмете ее. Сможете подняться с ней по вертикальной лестнице?

- Конечно, - ответил гигант.

Логика подсказывала, что трогать Ильзу, живую или мертвую - не лучшая идея. Тогда вернувшиеся враги сразу же обнаружат, что здесь кто-то побывал, и, очевидно, догадаются, кто именно. А охоту они могут продолжить и на поверхности... и даже, между прочим, послать погоню за караваном, уже покинувшим город. Но... Но.

Послышался шелест, из-под края плаща на миг мелькнула полоска света.

- Она жива! - шепотом воскликнул Якобсон. - Луиджи, помогите мне!

"И куда мы ее теперь денем? - мрачно подумал Локхарт. - Ее же надо в больницу, а не в фургон комедиантов..." Азбучная истина из курса общевойсковой подготовки: убитый противник - это лишь один выведенный из строя враг, раненый противник - это целая группа выведенных из строя врагов. Помимо самого раненого, это все, кто будет пытаться его спасти...

- Как она? - спросил он вслух, чувствуя совсем рядом солено-железистый запах крови.

- Плохо, - откликнулся из темноты Якобсон, едва поспевая рядом с широко шагающим Вельо. - Я не могу прямо на ходу остановить кровь из такой раны, не говоря уже обо всем прочем. Нужно хотя бы пять минут, чтобы спокойно использовать наш арсенал.

- Они у вас будут, как только мы доберемся до лестницы, - Локхарт все же решился посветить вперед. Луч уперся в стену в дюжине метров впереди - коридор кончался тупиком. Но, быстро посветив по сторонам, полковник заметил еще одну нишу, или, скорее, целый вертикальный колодец в стене слева от тупика. Подбежав туда, Локхарт увидел в глубине "колодца" металлическую лестницу, не особо отличавшуюся от тех, что вели вглубь подземных коммуникаций XXI столетия - разве что эта выглядела слишком ржавой и не особенно надежной. Пожалуй, не стоит подниматься по ней всем сразу, несмотря на спешку... Но что там, наверху? (Луч фонаря погладил изнутри тяжелую крышку люка метрах в пяти выше.) Если вместо обещанных "своих", которые должны были сыграть роль астронавтов, здесь поджидала засада, то кто мешал противнику оставить вторую засаду там, сверху? Хотя кто-то, конечно, мог и помешать - городская стража, например, не жалующая гвардейцев...

Эти мысли пронеслись в голове Локхарта за секунду, пока он быстро обводил лучом фонаря своих товарищей. Вельо с черно-кровавым свертком на руках - девочкой, завернутой в плащ, Якобсон, на ходу зажимающий ее рану... В любом случае, из них всех лишь у Шрамма костюм соответствует эпохе - и, может быть, позволит вылезти из люка, не привлекая излишнего внимания. Если, конечно, этот люк не посреди заполненной народом площади. Хотя какой народ? Сейчас ведь еще самое раннее утро. Даже средневековые хозяйки и служанки еще не отправились на рынок - особенно после ночного карнавала...

Можно, конечно, поменяться со Шраммом одеждой. Но это потеря времени, а враги могут вернуться в любой момент, и деваться из этого тупикового коридора некуда.

- Майор, сможете подняться и проверить, как там и что? Кто нас там ждет - друзья или враги? Если это комедианты, то...

- П-понял, - коротко выдавил из себя Шрамм и быстро полез вверх по лестнице, подозрительно скрипевшей и вибрировавшей под его руками и ногами. Вельо тем временем уложил девочку на расстеленный плащ и светил на нее фонариком, пока Якобсон пытался оказать помощь. Локхарт покосился на освещенную лучом рану, с которой доктор, вынужденный действовать одной рукой, как раз сорвал кровавые тряпки. Зрелище было жутким: в груди Ильзы - почти совсем еще детской - словно открылся уродливый багровый рот, блюющий кровью. Из настоящего рта девочки тоже текла кровь, правда, не так обильно. Чудо, как меч не задел сердце, но легкое, очевидно, пропорото насквозь, и это, возможно, не единственная проблема...

- Де Сегюр, помогите док... - начал полковник, но граф в тот же миг согнулся, отворачиваясь, и его вырвало.

Теоретически, конечно, во время предполетной подготовки все они проходили курс оказания медицинской помощи. Но одно дело - тренажеры и манекены... да и было это семь лет назад.

- Ладно, - перебил себя Локхарт. - Следите за тем концом коридора. И встаньте так, чтобы загораживать свет... тем, кто оттуда появится. Доктор, - он опустился на колени рядом с Якобсоном, - говорите, что делать.

- Достаньте собственный набор первой помощи, так быстрее... Да, можете поставить ей прямо на живот... И возьмите фонарь, а вы, Луиджи, раздвиньте и зафиксируйте края раны... Стойте! Стерилизуйте перчатки!

- Да, конечно, - смущенно пробормотал Вельо (действительно, вылетает из головы самое элементарное!), поспешно "намыливая" руки в перчатках антисептическим гелем. Локхарт сделал то же самое, прямо не выпуская фонарика из руки.

- Вот здесь... да, отодвиньте ребро, это даже хорошо, что оно перерублено... - рука Якобсона углубилась в жуткую дыру в груди девочки. Ничего разглядеть в заливаемой кровью ране было невозможно, действовать приходилось на ощупь. - Ага, вот оно! Крупный сосуд, возможно, легочная артерия... Командир, сможете перехватить и зажимать, пока я заклею разрез?

- Сейчас... - Локхарт, быстро переложив фонарик в левую руку и скользнул правой между кулачищами Вельо и вдоль руки Якобсона, пока пальцы не ухватили быстро пульсирующую трубку. - Есть!

Но, стоило доктору вытащить окровавленную руку из раны, как скользкий сосуд вывернулся из захвата полковника, продолжая выплевывать кровь (впрочем, все слабее). Со второй попытки, однако, Локхарту удалось удержать поврежденную артерию, вдруг прекратившую сопротивляться. В первый миг он обрадовался, но тут же сообразил, что это означает:

- Черт, похоже, остановка сердца!

- Спокойно... - процедил Якобсон, вводя аппликатором гель, который сам расползается по поврежденным тканям и обволакивает их непроницаемой пленкой - если его только не смывает током крови. Один из последних продуктов нанотехнологий на этой планете... - Сейчас попробуем запустить! Луиджи, сведите вместе края раны! Командир, инъектор! Не этот, красный! Так, а теперь вся надежда на массаж сердца! Давайте, здесь нужны две руки! Быстрее! Вот так! Вот так! Луиджи, а теперь вы - два выдоха ей в рот!

Наверху лязгнул люк, впуская в подземелье тусклый свет. Локхарт вынужденно оторвался от умирающей, задирая голову. Кто там - Шрамм или гвардейцы? Или, может быть, Шрамм, по наивности ведущий за собой переодетых гвардейцев? Ильза ведь попала в такую ловушку, а ее интеллект, хоть она и корчила из себя простушку, был явно не 85.

Шрамм, склонившись сверху в открытый люк, делал нетерпеливые манящие знаки рукой.

- Н-наверх! Б-быстро!

- Сейчас... - буркнул Локхарт, с новой силой нажимая скользкими от крови руками на грудь Ильзы. Сколько времени у них еще есть? Не у этой совершенно чужой им девчонки, а у них? Минуты? Секунды? Может, гвардейцы вот-вот оцепят площадь или закроют городские ворота. Надо все бросить и... Но он продолжал попытки вернуть Ильзу к жизни, каждую секунду говоря себе, что делает глупость.

- Хватит, - устало выдохнул Якобсон. - Бесполезно.

- Вы уверены? - спросил Локхарт таким тоном, словно не сказал себе уже десять раз, что это был бы наилучший вариант.

- С такой кровопотерей у нее все равно не было шансов, - ответил доктор, складывая инструменты обратно в коробку. - Конечно, если бы она сразу попала в стационар... в наш стационар... Нанороботы, аппарат искусственной циркуляции, переливание... А в таких условиях она прожила даже дольше, чем я рассчитывал. Тем более, я ведь даже не хирург.

"Ну да, курс общей подготовки, - мелькнуло в сознании Локхарта. - Из него такой же хирург, как из меня пехотный командир. Все мы тут не на своем месте - я неправильный полковник, он неправильный врач, да еще и однорукий..."

- Де Сегюр, наверх, быстро! - скомандовал он вслух, невольно повторяя формулировку Шрамма. Сам он поспешно вытер окровавленные перчатки краем расстеленного на полу плаща (останется улика преследователям, да... впрочем, не нужны им формальные улики) и выпрямился. - Тогда какого черта мы с ней возились? - сердито спросил он, слыша, как граф торопливо перебирает руками и ногами по ржавым ступенькам.

- Я не хирург, - повторил Якобсон. - Я не мог гарантировать, что нет смысла даже пробовать.

- Ладно, доктор, - буркнул Локхарт, извлекая из своего аварийного набора свернутый трос (еще один продукт погибшей цивилизации - плетение из углеродных нанотрубок, толщина как у лески, прочность на разрыв - десятки килоньютонов), и цепляя карабин на одном конце к поясу скафандра, а второй протягивая Якобсону: - Цепляйтесь. Доктор Вельо, вы замыкаете после того, как мы поднимемся.

Де Сегюр уже добрался до верха. Шрамм ухватил его за руку и помог выбраться, затем вновь появился в проеме люка, показывая жестом, что все окей. Локхарту не нравилась идея подниматься по шаткой лестнице вдвоем, но, очевидно, с одной рукой Якобсон не смог бы влезть самостоятельно.

Лестница, однако, хоть и подозрительно шаталась в разболтанных креплениях, не подвела. Когда голова полковника, наконец, высунулась наверх из люка в серый свет раннего утра, он увидел, что находится в середине небольшого лагеря, образованного шестью крытыми повозками, весьма похожими на фургоны переселенцев из старых вестернов, и натянутыми между ними тентами. Очень хорошо; стало быть, никто посторонний снаружи не видит, как они вылезают. Где-то фыркали лошади, что-то звякало и брякало, кто-то кого-то окликал из-под тента, быстро (и не глядя в сторону люка) прошла дородная женщина в чепце, неся охапку каких-то не то попон, не то покрывал - очевидно, шли последние приготовления к отъезду. Но, помимо Шрамма и де Сегюра, возле люка стояли еще трое мужчин, не участвовавших в этих приготовлениях. Двое из них выглядели типичными ярмарочными силачами и, по всей видимости, приходились друг другу братьями. Третий, с черными, чуть тронутыми сединой волосами до плеч, одетый во что-то типа черного трико, обладал не столь внушительной фигурой, но властное лицо с резкими морщинами на лбу выдавало в нем лидера. На поясе у него висел кинжал в украшенных бисером кожаных ножнах. Этот человек нагнулся и протянул полковнику сильную руку, не столько, очевидно, ради приветствия, сколько помогая ему побыстрее выбраться на поверхность. Затем они помогли вылезти Якобсону, а пару минут спустя из-под земли показалась косматая голова Вельо, чьи широкие плечи едва пролезли в круглый проем.

- Все? - требовательно спросил предводитель комедиантов.

- Да, - ответил Локхарт.

- Погоня? - столь же лаконично осведомился черный.

- Пока нет, - помотал головой Вельо, выбираясь. В последний раз глянув вниз - хотя там нельзя было различить ничего, кроме темноты - он опустил на место чугунную крышку люка. Локхарт тем временем окинул быстрым взглядом своих товарищей. М-да, ну и видок для звездолетчиков... особенно у них троих, пытавшихся спасти Ильзу и теперь заляпанных ее кровью, заметной даже несмотря на водоотталкивающие свойства скафандров. Вельо с окровавленным ртом вообще похож на вампира или каннибала... Теперь ее кровь в буквальном смысле на наших руках, подумал полковник. Она пожертвовала собой, спасая нас. Если бы она просто сдалась, когда поняла, что попала в засаду, и не стала предупреждать нас криком... впрочем, кто знает, не была ли бы в этом случае ее участь еще хуже, учитывая средневековые методы дознания.

Хотя, конечно, никто не заставлял девчонку играть в эти страшные взрослые игры. Но, возможно, она и в самом деле до самого конца не понимала, насколько все серьезно...

- Кто-нибудь ранен? - спросил главный "комедиант", также, очевидно, глядя на эти кровавые следы.

- Мы - нет, - покачал головой Якобсон. - Но там, внизу, осталось тело девочки, Ильзы. Наверное, надо как-то сообщить ее родным...

- Это уже не имеет значения, - отрезал черный. - Мертвые не важны. Важно к ним не присоединиться. Вижу, пошло не по плану. Но вы все целы и погони пока нет. Не будем терять времени. Мое имя Ференц. Кто у вас главный?

- Я. Эрик Локхарт.

- Хорошо. Идите все в тот фургон, - Ференц махнул рукой. - Там займутся вашей одеждой и внешностью. Делайте все, что вам скажут, если хотите выбраться живыми. Разговоры потом.

В фургоне пахло кожей, сукном, маслом, пудрой и какими-то еще субстанциями, которые человек, никогда не бывавший за кулисами театра - тем более старинного - не смог бы определить. Вдоль парусиновых стен, натянутых на ребра каркаса, громоздился разнообразный реквизит, разложенный по сундукам и ящикам или просто сваленный в кучи. Места для пятерых человек среди всего этого барахла оставалось немного, но, не успели астронавты разместиться на застланном одеялами полу, как парусина у входа вновь откинулась, и в фургон забралась пышнотелая особа лет сорока пяти, в необъятной коричневой юбке и белой блузке с пышными рюшами. Ее круглое рыхлое лицо обрамляли вьющиеся, но жидковатые светлые волосы, увенчанные чепцом. Кажется, это была та самая, которую Локхарт мельком уже видел.

- Я - Матильда, - представилась она. - А вы... - и она принялась тыкать пальцем в каждого из них: - Том, Карел, Робин, Йохан и Арчи. Запомнили? Ну-ка скажите по очереди, как вас зовут.

Астронавты послушно назвали свои новые имена. Де Сегюр, представляясь "Арчи", не сдержал при этом усмешки, за что был немедленно отчитан Матильдой, но главная проблема возникла, естественно, у Шрамма, который лишь с четвертой попытки смог выговорить имя "Карел".

- Так, понятно, ты - немой, - распорядилась Матильда. - Мима изобразить сможешь?

Шрамм затруднился с ответом, и тогда она назначила его работником на все руки - конюхом, поваром и реквизитором.

- Еще у кого какие болезни или раны? - требовательно спросила Матильда.

Якобсон-"Йохан" сообщил о своей руке.

- Подрался в кабаке, сломал, - кивнула Матильда. - Забинтуем в лучше виде. А кто из вас чего умеет? На инструментах играете? Лютня, дудка, рожок, хотя бы бубен?

- Я в свое время учился играть на фортепьяно, - с достоинством сообщил де Сегюр. - Правда, уже очень давно не практиковался.

- На фортечём? Не, такого у нас не водится. Ну а хоть стишок какой с выражением прочитать сможешь?

- Смогу, - мрачно ответил граф, сверля ее возмущенным взглядом.

- Ты на меня не зыркай, я твою задницу спасаю, - тут же осадила его Матильда. - Ишь, расфуфырился. Ублюдок, небось?

- Что-о? - гневно вытаращился де Сегюр, забыв все свои дипломатические навыки.

- Матильда имеет в виду незаконнорожденного отпрыска благородной крови, - поспешно пояснил Якобсон.

- Ну да, - кивнула та, - нешто я таких не навидалась? И у нас в труппе были. Гонору, как у принца, а в кармане блоха на аркане...

- Гм... ну я могу карточные фокусы показывать, - не без смущения сообщил Вельо-"Робин".

- Ты? Не, какой ты фокусник. Ты - только в силачи, - определила Матильда.

- Ну, я, конечно, на корабле занимался на тренажерах, но это так, обычная физкультура... не настоящая тяжелая атлетика.

- А думаешь, у нас все гири настоящие? - подмигнула Матильда.

Фургон дернулся и тронулся с места по булыжникам площади. Зацокали копыта.

- Так, - решительно произнесла Матильда, - некогда разговоры разговаривать, сейчас будем вам новые лица делать. Карел, давай ты первый, тебе можно не переодеваться, а вы прочие пока снимайте эти свои костюмы и подбирайте себе что-нибудь из реквизита. Все-все с себя снимайте, ничего не нашего не оставляйте - найдут, беда будет! Вон там ширму можно раздвинуть, ежели кто стесняется, хотя я, уж поверьте, за свою жизнь голых мужиков навидалась... Вот в этих сундуках выбирайте, что кому впору. Только не копайтесь, к воротам подъедем, вы уже полностью готовы должны быть!

Матильда оказалась весьма расторопной и умелой гримершей. Шрамм ее стараниями заполучил родимое пятно на щеке, мясистый нос картошкой, оттопыренные уши и встрепанные волосы, обкусанные "под горшок". Вельо пришлось расстаться со своими роскошными кудрями, его лицо, благодаря подкладкам под щеки, сделалось круглее, а кожа обрела смуглый оттенок. Еще несколько штрихов - и лингвист обрел несомненное сходство с братьями-силачами; не близнец, но, вполне вероятно, старший из троицы. Впрочем, если он сохранил хотя бы короткую стрижку, то де Сегюра Матильда, возможно что и в наказание за гонор, обрила наголо, компенсировав это обстоятельство пышными и длинными, черными с проседью усами с закрученными вверх острыми кончиками. Попутно он заполучил нос крючком и несколько морщин на лбу, заставивших его выглядеть старше, а левое ухо графа украсила не то цыганская, не то матросская серьга в виде бронзового кольца, на самом деле не протыкавшая мочку, но выглядевшая именно так. Якобсон, помимо шины из примотанной к руке деревяшке, получил еще фингал под глазом, плешь, большую коричневую родинку на носу, нездоровый румянец, свидетельствующий, очевидно, о пристрастии к выпивке, и несколько килограммов лишнего веса, отразившегося и на лице, и на животе. Дольше всех Матильда колдовала над Локхартом, небезосновательно рассудив, по всей видимости, что именно его внешность может быть наилучшим образом известна противнику и именно он может быть главным объектом охоты.

Пока гримерша занималась своим делом, в медленно едущий фургон на ходу забрался рослый чернявый парень, чтобы забрать скафандры и комбинезоны. Шрамм, буквально понявший требование "не оставлять ничего не нашего", отдал ему и сохраненные после продажи скафандра аварийные наборы. Де Сегюр еще копался в сундуках, подбирая себе костюм, но парень раздраженно поведал ему, что это можно делать и голым, а от "не наших" вещей надо избавиться прямо сейчас, пока караван еще не подъехал к воротам. Этот аргумент заставил графа поумерить свою разборчивость и поспешно натянуть первые попавшиеся черные штаны с блестками. Вельо, в свою очередь, несмотря на свои габариты, сумел подыскать себе штаны и рубаху по размеру, а вот с обувью вышла заминка - все перепробованные башмаки и сапоги оказались малы, пришлось ограничиться открытыми сандалиями, из которых его волосатые пальцы торчали наружу. Завернув все вещи астронавтов в большое покрывало и взвалив получившийся здоровенный тюк на плечо, парень выпрыгнул из фургона.

Вскоре после этого караван остановился; снаружи донеслись какие-то недовольные голоса. Матильду, все еще продолжавшую работать над лицом Локхарта, это, впрочем, не обеспокоило. Как видно, она знала, что в случае реальной опасности ей бы уже подали сигнал тревоги.

- Что там? - все же не выдержал полковник. - Почему стоим?

- Не разговаривай, - строго одернула его Матильда, - не то мне тут все переделывать придется. Народу с ярмарки разъезжается много, а ворот мало, вот и стоим.

- Так рано же еще, - удивился Вельо. - Все прямо на рассвете прочь потянулись?

- Ну так каждый же себя самым умным считает, - откликнулась Матильда. - Думает, он раньше всех уедет, пока еще толчеи нет. Ну и потом... слухи быстро расходятся. Многие, чай, уже знают, что в городе неспокойно.

"С момента, когда гвардейцы ворвались в гостиницу, прошло уже не меньше полутора часов, - подумал Локхарт. - С покушения на Дармонта, соответственно, еще больше. Неужели все выезды из города до сих пор не перекрыты?"

В фургон вновь просунулась черноволосая курчавая голова:

- Готово? - парень окинул требовательным взглядом загримированных гостей. - Вы двое, - он указал на Шрамма и де Сегюра, - давайте в следующий фургон. Меч только тут оставь, ему здесь самое место...

- Он н-не... - попытался объяснить Шрамм.

- Не настоящий, - пояснил за него Якобсон.

- Так я и говорю, пусть с прочим реквизитом остается, - нетерпеливо произнес кучерявый. - Ты, - он ткнул в Вельо, - в тот фургон, что за ним следом, только сразу не иди, выжди чуть-чуть..

- А ты, Том, как я закончу, вперед пойдешь, - подхватила Матильда, обращаясь к Локхарту. - А Йохана мы здесь оставим, после драки и пьянки отлеживаться.

Полковнику в первый момент не нравилась идея, что они все разлучатся и потеряют контакт друг с другом, но он тут же сказал себе, что это разумно. "Если будут искать пятерых, то нас лучше распихать по разным повозкам. Хотя тоже, конечно, не самая невообразимая военная хитрость... Будем надеяться, что народу выезжает действительно много, и досматривать всех как следует нет времени."

- Ладно, хорош, - резюмировала, наконец, Матильда, закончив работать с его лицом; трое других астронавтов к этому времени уже покинули фургон. - Вот погляди-ка, - она подала ему овальное зеркальце в витой бронзовой раме.

Локхарт уже успел убедиться в ее искусстве на примере товарищей, и все же поразился, увидев собственное новое обличье; он ни за что не узнал бы этого человека. Матильда превратила полковника в седого старика с вислыми усами, бородой и сросшимися кустистыми бровями; на его щеках залегли резкие вертикальные морщины, губы сделались высохшими и сморщенными, а лоб косо пересек старый шрам. У Локхарта мелькнула мысль, что, наверное, настоящий артист без грима должен быть гладко выбрит и коротко стрижен - ибо бритого легко загримировать под бородатого, а вот наоборот... И тогда наличие лишней растительности на голове их не маскирует, а выдает. Но тут же он сообразил, что, должно быть, местная публика не настолько разборчива, чтобы предъявлять особые требования к внешнему облику персонажей, и актер, носящий бороду и усы, запросто может играть любую роль - главное, чтоб не женскую. А может, даже и женскую, если это комедия...

- Да ты прямо колдунья, - усмехнулся он, оценивая в зеркале работу гримерши. - Был бы я суеверным, испугался бы, что ты и вправду меня состарила.

- Да это так, халтура на скорую руку, - ответила Матильда без всякого кокетства. - Вот было бы у меня хотя бы по часу времени на каждого из вас... Ну ладно, будем надеяться, сойдет. Ты старайся побольше сутулиться, а то выправка у тебя... из военных, небось? Впрочем, это не моего ума дела, - тут же перебила себя Матильда. - И говори, если спросят, этак негромко, неспешно и хрипло.

- Вот та-ак? - проскрипел Локхарт, никогда в жизни не игравший даже в школьной самодеятельности.

- Примерно, - одобрила Матильда. - Ладно, давай, двигай в переднюю повозку.

Локхарт выбрался из фургона спереди, перебравшись через козлы с равнодушным возницей в красной рубахе, не уделившим ему никакого внимания. Вожжи, которые возница держал в опущенных между колен руках, лежали на спине крупного, но мосластого гнедого коня, всем своим видом демонстрировавшего столь же стоическое равнодушие ко всяческой суете. Подобное спокойствие, однако, выказывали отнюдь не все, скопившиеся в это утро перед возвышавшимися впереди городскими воротами. Улица, на которой застрял караван, была достаточно широкой, во всяком случае, по средневековым меркам - по крайней мере, на ней без проблем могли бы разъехаться две повозки, и даже осталось бы место для пары не слишком толстых пешеходов по краям (тротуары здесь, как и повсюду в Хассенворте, отсутствовали). Но сейчас вся эта улица до самой увенчанной зубцами стены была забита возками, подводами, навьюченными мулами и небогато одетыми пешими путниками с торбами за плечами. Завязла в этом потоке, упершемся в квадратную надвратную башню, и пара карет - больше похожих на грубые деревянные ящики, водруженные на тележные колеса, нежели на изысканные экипажи XVIII-XIX веков, но, несомненно, принадлежавших людям более знатным и богатым, чем вся прочая скопившаяся перед воротами публика. Тем не менее, и этим важным господам приходилось ждать вместе со всеми прочими. Животные, надо отдать им должное, по большей части вели себя терпеливо (да и в самом деле, куда им было спешить?) - лишь время от времени взревывал какой-то мул , терзаемый скорее насекомыми, чем скукой; а вот люди бестолково суетились, пытаясь пробраться ближе к воротам, брюзжали, громко зевали, покрикивали на ни в чем не повинную скотину и переругивались друг с другом и со стражниками у башни. На несколько мгновений Локхарт почувствовал неприятный холодок в животе - ему показалось, что выезд из города перекрыт наглухо; но затем длинная и узкая телега впереди, дребезжа по булыжнику обитыми железом колесами, вкатилась под своды ворот. Тем не менее, следующая повозка за ней не последовала - во всяком случае, сразу - и Локхарт понял, что покидающих город все же досматривают. Не желая лишний раз маячить у всех на виду, он поспешно протиснулся мимо подводы, на которой восседало целое крестьянское семейство - муж, жена и три дочки в ярких, вероятно, приобретенных накануне на ярмарке нарядах - и просунул голову в первый фургон каравана. Увидев там Ференца, полковник вскарабкался внутрь.

Глава труппы был в фургоне не один; на покрытом старым ковром полу, привалившись к стенке, сидела девица в пышных юбках и платье с глубоким декольте; мелко завитые черные волосы в беспорядке падали на ее голые плечи. В руках она держала лютню, а может, и мандолину - Локхарт никогда не разбирался в подобных инструментах - но скорее делала вид, что собирается играть, чем и в самом деле извлекала какие-то звуки. Вся ее поза выражала лень и расслабленность. Сам Ференц, напротив, вид имел сосредоточенный и деловитый; он упражнялся с кинжалом, так и порхавшим в его руках; казалось, неведомая сила притягивает нож к его пальцам, не позволяя упасть.

- Ты еще кто? - воскликнул удивленно предводитель труппы, делая движение, словно собирался метнуть нож в незваного гостя; астронавт от неожиданности застыл неподвижно и, если бы нож и впрямь полетел в него, едва ли успел бы увернуться. Но Ференц уже рассмеялся: - А! Матильда, вижу, потрудилась на славу! Вы ведь...

- Том, - с усмешкой перебил его полковник, стараясь говорить скрипучим голосом. - Теперь я Том.

- Конечно, - кивнул Ференц. - Давай, Том, присоединяйся к компании. Это Клара, - и после короткой паузы добавил, - твоя дочка.

- Привет, папаша, - Клара помахала ему рукой, улыбаясь полными губами.

- Окей, - кивнул Локхарт, усаживаясь напротив них на какой-то свернутый ковер, а может, и занавес. Тут же он, впрочем, задумался, употребляют ли сейчас это слово? В прошлом средневековье оно, разумеется, было бы полным анахронизмом, но, как не раз подчеркивали его товарищи, нынешнее не обязано копировать ту эпоху во всех мелочах. Ференц и Клара, во всяком случае, не сделали ему никакого замечания, и Локхарт поспешно осведомился уже своим обычным голосом:

- Пока мы не подъехали к воротам - есть что-то, что я должен знать? И что должны знать вы?

В этот момент фургон вновь тронулся, и Ференц ответил:

- Знакомиться со всем составом труппы сейчас уже поздно. На это будет время, когда выберемся из города.

- А мы выберемся?

- Должны. Если они попытаются полностью закрыть ворота, здесь будет форменный бунт. Хассенворт - вольный город, к самоуправству стражников здесь не привыкли. Ни местные, ни гости.

- Но ведь гвардейцам местные обычаи не указ?

- Гвардейцев здесь и так не любят. Подозревают, что те под предлогом защиты и безопасности явились отобрать здешние вольности. Не зря, думаю, подозревают...

- Вы и в самом деле артисты? - усмехнулся Локхарт.

- Конечно, - ответил Ференц без улыбки. - Я, например, работаю с огнем и ножами...

- В меня их мечет, - промурлыкала Клара.

- ... и в пьесах тоже играю, - закончил Ференц. - Как и ты, Том, наш самый старый член труппы.

- Я имею в виду - по-настоящему.

- Что такое настоящее? - пожал плечами Ференц, не переставая играть с ножом. - Весь мир - театр...

- И люди в нем актеры, - машинально подхватил Локхарт. Стало быть, Шекспира тут еще помнят. А ремесло бродячего артиста и в самом деле - идеальное прикрытие для шпионских дел. Артисты разъезжают по всей стране, не вызывая подозрений, общаются с кучей народу, способны менять внешность и притворяться кем угодно, а еще и владеют всякими полезными навыками типа метания ножей на меткость...

И словно в ответ на эту его мысль нож как бы случайно вырвался из пальцев Ференца и полетел прямо в грудь Локхарту! Полковник не успел среагировать, да и, вероятно, никто бы на его месте не успел. Он лишь почувствовал удар - а затем нож упал на вытертый ковер, проскользнув между его раздвинутыми коленями. "Ну да, - мелькнуло в сознании Локхарта, когда он осознал, что произошло, - скафандр..." Однако он тут же вспомнил, что вместо скафандра на нем теперь обычный средневековый жакет, явно не обладающий свойствами гибкой брони.

Но размышлять о том, что спасло его, было некогда. Локхарт быстро нагнулся и подхватил нож с пола, готовый бороться за свою жизнь. Что происходит в этот миг с остальными? Не режут ли их по одиночке каждого в своем фургоне? Полковник открыл рот, втягивая воздух, чтобы как можно громче крикнуть об опасности, и одновременно замахнулся ножом.

- Давай, ударь меня, - усмехнулся Ференц, не трогаясь с места. Он лишь протянул руку, но не так, словно хотел отобрать у противника оружие или парировать удар, а будто и впрямь специально предлагая проверить на ней остроту ножа.

- Что... - до Локхарта начало доходить. - Какого черта?

- Ну же, - подбодрил его Ференц, практически приставляя собственное обтянутое тканью предплечье к ножу в чужой руке.

- Ну, если ты настаиваешь, - фыркнул Локхарт, уже понимая, что никакого кровопролития не произойдет, и несильно ткнул ножом в подставленную руку. Лезвие беззвучно вошло в рукоять, хотя со стороны казалось, что оно вонзилось в плоть. Полковник отвел руку назад, и клинок, вытолкнутый пружиной, вышел обратно, на вид все такой же прочный и смертоносный.

- Предупреждать надо, - сердито буркнул Локхарт.

- Прошу прощения. Это у меня профессиональное, - улыбнулся Ференц, не уточнив, какую из профессий имеет в виду. - И мне нужно было проверить реакцию человека, ради которого мы все рискуем, - добавил он уже без улыбки, протягивая руку за своим ножом. Локхарт отдал ему "оружие".

- И как? - усмехнулся Локхарт.

- Не очень, - ответил Ференц. - Увернуться никто бы не успел, шанс отбить был, но ты даже не попытался сделать ни то, ни другое.

- Просто я не ожидал... от союзника, - сердито пробурчал полковник, чувствуя себя задетым. При нештатных ситуациях на космических скоростях иной раз действительно жизнь от смерти отделяют доли секунды, и он раз за разом подтверждал свою реакцию в регулярных тестах. Но ни на симуляторах, ни в реальной пилотской кабине ему не приходилось сталкиваться с ножом, брошенным в грудь членом одной с ним команды.

- Теперь будешь ожидать. В Айринтии всегда надо быть готовым к предательству, - буднично произнес Ференц.

- А в Гроггендоре или Тлукаляхане?

- Там - тем более. Так чтО, - продолжал предводитель труппы, - настоящий ли этот нож?

- Реквизит, - презрительно ответил полковник. - Бутафория.

- Так, так, - кивнул Ференц, зажимая лезвие пальцами левой руки - а правой при этом нажимая на рукоятку и крестовину. Раздался щелчок, и рукоятка повернулась на 180 градусов вокруг продольной оси. Когда она с новым щелчком встала на место, нож обрел точно такой же вид, как и перед этим. Ференц метнул его вертикально вверх, и нож с резким тупым стуком вонзился в деревянное ребро фургона над головой артиста и завибрировал. Острие вошло в дерево на добрые полдюйма.

- А теперь? - невинно осведомился Ференц.

- Понятно, - кивнул Локхарт. - Практический ответ на мой вопрос. Все зависит от того, как повернуть. Я бы, впрочем, предпочел без этих дзен-буддистских штучек.

Он, впрочем, тут же подумал, что Ференц едва ли что-нибудь слышал о дзен-буддизме; правда, и сам Локхарт имел о таковом лишь самое приблизительное представление. Но предводитель труппы не стал переспрашивать - возможно, потому, что не хотел показывать свою неосведомленность, или же потому, что в этот момент повозка вновь остановилась. Перекрывая общий нестройный шум снаружи, послышались приближающиеся голоса; Ференц поднял руку и выдернул нож из деревяшки за несколько мгновений до того, как в фургон заглянули новые люди.

Стражники. Они просунулись внутрь одновременно и спереди, и сзади, как видно, перекрывая любую возможность для бегства (впрочем, возможно ли было сколь-нибудь далеко убежать в этой скопившейся перед воротами толпе?) Локхарт (мигом напомнивший себе, что он - старик-актер, за свою долгую кочевую жизнь перевидавший тысячи таких вот вояк в самых разных городах, а то и странах) окинул их лениво-равнодушным взглядом. Ему в глаза, разумеется, сразу же бросилось различие в обмундировании. Двое были в круглых шлемах с полями и нагрудниках поверх кольчуг, двое других - в гребнистых бацинетах без забрал и пластинчатых бригантинах с латными наручами. Ясно, подумал полковник, городская стража и гвардейцы не передрались, а договорились о совместных действиях. Скверно. А может, и нет. Черт его знает, что бы тут началось, если бы эти две силы и впрямь сцепились друг с другом...

- Доброе утро, господа артисты, - произнес вполне дружелюбно румяный круглолицый стражник. - Кто у вас главный?

- И вам, служивые, - откликнулся Ференц. - Я главный. Что тут творится у вас, что с утра пораньше такое столпотворение, выехать нормально нельзя?

- Скверные вещи творятся, - помрачнел стражник. - Мы разыскиваем пятерых чужаков, приехавших в город вчера и этой ночью учинивших настоящую бойню в гостинице "У Готлиба". Зарезан сам хозяин и его работники. Одна служанка совсем еще девчонка, пятнадцати не было. Черт, я ведь хорошо знаю ее отца, всегда у него мясо покупаю... Как я ему теперь в глаза посмотрю? Вы, скажет, не досмотрели, не уберегли... Так вы случайно ничего не знаете про этих извергов?

Локхарт чуть не задохнулся от возмущения, но сумел сохранить внешнее спокойствие. Во всяком случае, он на это надеялся.

- На наших представлениях побывали сотни горожан и гостей, - пожал плечами Ференц. - Может быть, там были и какие-нибудь изверги - но откуда ж нам знать, кого именно вы разыскиваете, и главное - чем мы можем вам помочь?

- Нет, эти устроили свою резню уже под утро, когда уж все представления кончились, - ответил стражник. - А узнать их нетрудно, костюмы у них уж больно приметные, даже на карнавале ни у кого таких не было. И, по уму рассуждая, они от этих костюмов первым делом избавиться должны были... так, может, они их вам продать пытались? По улицам-то в обычные дни так никто ходить не будет, а вам для представлений в самый раз... нет? А может... - стражник хитро прищурился, переводя взгляд с Ференца на Локхарта, а затем и на Клару, - они и в труппу к вам просились? Ну хотя бы для того, чтобы вы их из города вывезли?

Локхарт по-прежнему надеялся, что ничем не выдает себя, хотя чувствовал, что его пульс ускорился, и ничего не мог с этим поделать. Он оставался хладнокровен во всех нештатных ситуациях в воздухе и в космосе, в которых ему доводилось побывать за его летную карьеру - а таковые случались и до катастрофы возле Кэйли, и в некоторых из них угроза жизни была более чем реальной. Порой его даже самого удивляло это отсутствие страха в критической ситуации, позволявшее ему действовать четко, как на симуляторе, словно худшее, что ему грозило - это необходимость перезагрузиться. И, несомненно, эта его способность сыграла не последнюю роль в том, что из тысяч умелых и опытных пилотов капитаном "Доброй воли" был выбран именно он. И, вполне возможно, именно это спасло их возле Кэйли... Но в пилотском кресле все было по-другому. Там он знал, что все зависит от него, что именно его решения и действия определяют дальнейшее развитие событий. Был субъектом, а не объектом. А теперь ему оставалось лишь пассивно ждать, полагаясь на удачу и глупость вот этого кругломордого типа сотоварищи. Ведь действительно, вся идея их бегства лежит на поверхности. Выбраться из города с бродячими артистами, по возможности изменив внешность с помощью грима и театральных костюмов - что может быть очевиднее? Да еще при таких особых приметах - у одного не работает язык, у другого рука, третий на голову выше почти что всех в этом городе! Надежда лишь на то, что гвардейцы еще не знают всех этих тонкостей - по крайней мере, вчера их интересовал только сам Локхарт...

- Нет, - отвечал тем временем Ференц, - Никто нам ничего не предлагал и не напрашивался. Пацан один, правда, сбежать с нами хотел, не хочу, говорит, быть юристом, как отец, скучища же смертная, хочу вольным артистом, но мы не взяли, к чему нам с юристами ссориться. И было это еще позавчера, как мы только приехали, да и пацан совсем мелкий, лет тринадцать от силы. Вы же не его ищете?

- Не его, - согласился один из гвардейцев и вскарабкался в фургон. Доски скрипнули под тяжестью облаченного в доспехи тела. Неуклюже сгибаясь в своей бригантине под брезентовым потолком, он сделал пару шагов, зыркая по сторонам, а затем вытянул из ножен длинный и узкий меч. Сапогом он раскидал сложенные вдоль стен вещи артистов, пошевелил некоторые из них концом меча. - А ты что молчишь, папаша? - осведомился он, нависая над Локхартом.

- А что говорить? Ференц все сказал, - проскрипел в ответ тот.

- Так-таки и все? - усмехнулся гвардеец и вдруг сделал стремительный колющий выпад сверху вниз. Клинок скользнул между бедрами Локхарта и пронзил рулон, на котором тот сидел.

- Эй, какого черта?! - не выдержал Ференц. - Занавес, между прочим, денег стоит! Сказали бы - мы бы раскатали и показали, что никого там не прячем!

- Так быстрее, - ответил с той же усмешкой гвардеец, выдергивая свое оружие обратно. - Видели, сколько народу хочет выехать? Нехорошо заставлять людей ждать... Так, стало быть, не прячете? - и на сей раз он с силой дернул Локхарта за бороду.

Тот крякнул от боли и неожиданности. К счастью, клей, использованный Матильдой, выдержал испытание - борода осталась на месте. Полковник с облегчением понял это, но не знал, полагается ли ему возмутиться или же, напротив, покорно снести унижение; на выручку ему пришла Клара.

- Доволен, служивый? - осведомилась она. - Что теперь хочешь проверить - не приклеенная ли у меня грудь? - и она вызывающе качнула соответствующей частью тела, едва не выпрыгнувшей из декольте. По затуманившемуся взгляду гвардейца можно было понять, что он и впрямь не прочь провести инспекцию подобного рода.

- Клара! - укоризненно прокряхтел Локхарт, вспомнив, что приходится ей "отцом".

- Ладно, пошли, - нетерпеливо распорядился второй гвардеец, обращаясь к товарищам..

- Черт знает что, - бормотал Ференц. - Кажется, я знаю, какой город мы ославим в своих представлениях до самого Бигенбагена...

Гвардеец, забравшийся внутрь, нехотя двинулся к выходу, по-прежнему держа в руке обнажённый меч - и уже перед тем, как спрыгнуть на мостовую, вдруг развернулся и уже без всякого практического смысла резким взмахом своего клинка располосовал брезент фургона от одного деревянного ребра до другого, словно мстя за то, что эта штука заставила его склониться. Одарив Ференца белозубой улыбкой - "ну давай, паяц, повозмущайся еще!" - но на сей раз не дождавшись реакции, он выпрыгнул наружу.

-С-скоты, - пробурчала Клара. Да, подумал Локхарт, контраст со вчерашними вежливыми похитителями и впрямь впечатляющий. Впрочем, если Дармонт действительно убит...

В фургон, словно расслышав последнюю реплику, снова просунулась голова в шлеме - это был круглолицый стражник.

- Вы, господа артисты, обиды на наш город не держите, - произнес он неожиданно чуть ли не заискивающим тоном. - Это ж не местные, это королевская гвардия! Нам они тут самим поперек горла... - последние слова он даже подкрепил для убедительности соответствующим жестом.

"Что ты там застрял!" - окликнули его с улицы, и стражник, откликнувшись: "Иду!", исчез за полотняной занавеской.

А хассенвортцам, похоже, и впрямь не все равно, если их город станут высмеивать бродячие артисты, с удивлением подумал Локхарт. Недобрые шутки о соседях тут, должно быть, распространяются быстро и охотно. Четвертая власть в ее средневековом варианте...

Затем он отметил про себя, что о покушении на Дармонта не было сказано ни слова. Возможно, местную стражу и вовсе не поставили об этом в известность. Столь возмутившее полковника обвинение в убийствах в гостинице, совершенных самими гвардейцами, было, если рассуждать без эмоций, весьма грамотным ходом. Искать убийц собственных сограждан, в том числе четырнадцатилетней девчонки, местные будут куда охотнее, чем покушавшихся на капитана непопулярных здесь гвардейцев, да и, опять-таки, чем позже ненадежные местные союзники, больше похожие на врагов, узнают, что гвардейцы остались без командира, тем лучше для последних. Правда, слухи уже все равно пошли...

Вот ведь как все оборачивается - вольный город Хассенворт, не имеющий иных сюзеренов кроме короля, в принципе, должен видеть в королевской гвардии свою защиту как от внешних угроз, так и, в особенности, от всяких местных хагентраубов - а теперь все складывается с точностью до наоборот. Во всяком случае, здесь. Вполне возможно, что в столице королевская гвардия сохранит верность новой королеве. Вообще, нельзя судить о лояльности лишь по факту принадлежности к некой организации. Любая из них может не только содержать подкупленных предателей и внедренных агентов, но и расколоться на фракции изнутри...

Обдумывая это, Локхарт не забывал, что непосредственная опасность еще отнюдь не миновала - неизвестно, насколько оправдают себя ухищрения Матильды в следующих фургонах. Он невольно потеребил собственную искусственную бороду (впрочем, волосы, из которых она состояла, были, вне всякого сомнения, настоящими).

- Как это потом снять? - тихо спросил он у Ференца.

- Есть специальный растворитель, - усмехнулся тот. - Но не спешите с этим. Не раньше, чем доставим вас в столицу.

Фургоны продолжали стоять перед, очевидно, запертыми воротами. Сколько нужно времени, чтобы проверить все пять? Впрочем, есть ведь и другие повозки, стоящие вровень с ними. Стражники, наверное, проверят их все, прежде чем выпустить из города очередную порцию жаждущих.

С другой стороны, если ни у кого не оторвется ус и не вырвется какое-нибудь неосторожное слово, каким образом стражники надеются выловить тех, кого ищут? Максимум, что у них имеется - это весьма расплывчатое устное описание. Что ни говори, а эпоха, не знающая ни идентификационных чипов (такой по-прежнему был имплантирован под кожу ладони и у Локхарта, и у его товарищей - вот только, очевидно, в мире не осталось ни одного сканера, способного извлечь из них информацию), ни даже бумажных или пластиковых документов с фотографией - такая эпоха весьма облегчает положение беглецов. Впрочем, прав, наверное, и де Сегюр, предупреждавший об особенностях местной правовой культуры. Если сильным мира сего - и их вооруженным слугам - что-то или кто-то покажется подозрительным, они не станут утруждать себя поиском формальных доказательств. Как и вообще какими-либо формальностями. Готлиба и его людей зарезали, не поморщившись, без суда и следствия. Да и какой суд осудил бы их за то, что в айринтийском городе они были агентами айринтийской короны? О чем, возможно, кто-то из них даже и не догадывался...

Локхарту снова вспомнилась Ильза, умирающая под его руками. Ее кровь, толчками выплескивающаяся на его пальцы. Можно ли сказать, что она знала, на что шла? Даже если и так, это, черт побери, не оправдание.

Да уж. Детоубийца тут не только Бронгар.

Да сколько же будет тянуться эта проверка? Впрочем, если бы стражники что-то разнюхали или кого-то схватили, наверное, уже донеслись бы крики. Нет, пока еще, кажется, все идет, как надо. Но это пассивное ожидание невыносимо. Люди делятся на тех, кто в критической ситуации предпочтет оказаться в кресле пилота и в кресле пассажира, подумалось ему. Или, если угодно, на людей действительного и страдательного залога. Он никогда не мог понять вторых - точнее, не мог представить себя на их месте, хотя формально и понимал их логику. Сбросить с себя бремя ответственности и вверить свою судьбу кому-то другому. Тому, кто лучше, сильнее, мудрее - или, по крайней мере, свято веровать, что это так. Не желать даже знать, что происходит, охотно верить успокоительной лжи стюардессы, пока все не кончится - так или иначе. Не в этом ли источник утешения всех религий?

Сам Локхарт не видел в подобном никакого утешения. Он считал, что не может быть ничего страшнее ситуации, в которой от тебя ничего не зависит. Даже если это ситуация блаженства, от которого ты не можешь отказаться.

Разумеется, будучи офицером, он выполнял приказы. Но это другое. Даже исполняя приказ, он оставался тем, кто действует, и действует сознательно. Субъектом, а не объектом. Человеком действительного залога.

И вот теперь, сидя в повозке с продранным верхом перед запертыми воротами средневекового города в бессильном ожидании "пронесет-не пронесет", он окончательно понял, что будет участвовать в здешней игре, какими бы высокими ни были ставки. Не потому, что ему не оставили другого выбора (в конце концов, один человек - или пятеро - смогут затеряться в какой-нибудь глуши, если очень захотят; в варварском мире это намного проще, чем в цивилизованном). Не потому, что он хочет отомстить за Ильзу (о нет, уж точно не из подобных романтических соображений). Не потому, что его прельщает слава "делателя королей" (как там звали того британского графа? он, кстати, кажется, плохо кончил.) А потому, что его место - в пилотской кабине, а не в пассажирском салоне.

Наконец фургон тронулся. Медленно, едва не сталкиваясь оглоблями с соседними телегами, он подкатил к воротам, где вновь пришлось остановиться, ибо широкая улица сменялась узким коридором, который повозки могли преодолеть только по одной. Это была западная башня, а не восточная, через которую астронавты прибыли в Хассенворт, но устроена она была точно так же. После еще нескольких минут мучительного ожидания стражник, стоявший у въезда в туннель, наконец крикнул "проезжай!", и над фургоном потянулись мрачные каменные своды, хорошо видные через располосованный верх. А затем в дыру заглянуло голубое утреннее небо, и под колеса вместо тряского булыжника лег мягкий, припорошенный пылью грунт. Только тогда Локхарт позволил себе расслабиться.

Ференц, однако, поднялся с озабоченным видом и, пройдя мимо полковника, выглянул из фургона назад. Некоторое время он стоял и смотрел, затем, не говоря ни слова, принялся укладывать обратно раскиданные гвардейцем вещи. Потом вернулся на место.

- Едут за нами, - наконец ответил он на невысказанный вопрос, имея в виду, судя по его спокойной интонации, не преследователей, а остальные повозки труппы.

- Ну, кажись, пронесло, - произнесла Клара и взяла некий радостный аккорд на своем инструменте.

- Не говори "гоп", - мрачно заметил Ференц. - Пока эти люди у нас на борту...

- Я... прошу прощения за все неудобства, которые мы доставляем, - сказал Локхарт. - И за это тоже, - он кивнул сперва на проткнутый занавес, затем на распоротый брезент.

- Раз уж мы взялись за эту работу, мы ее сделаем, - ответил Ференц. - Наши проблемы - не ваша забота. А кто вы и зачем вам в столицу - не наша забота. Это понятно?

- Вполне, - кивнул Локхарт. Ну да, разумеется, чего не знаешь - не выдашь. Вероятно, они так легко выбрались из города только благодаря массовому отъезду народа с ярмарки. Если бы покинуть Хассенворт хотели только бродячие артисты, их бы, наверное, загребли на всякий случай всех. И отправили бы в застенок, пока кто-нибудь не признается - из них или из нас, подумал Локхарт. Он вполне отдавал себе отчет, что никто из астронавтов не тянет на легендарного героя, способного выдержать средневековые пытки. Включая его самого. Но когда город покидают бесчисленные повозки, всадники и пешеходы, совершенно невозможно определить, к кому из них примкнули беглецы (если примкнули вообще, а не прячутся где-то в городе, дожидаясь, пока утихнет шумиха). А арестовать и допрашивать с пристрастием все эти сотни человек, конечно, немыслимо. Во всяком случае - пока. Пока борьба за власть остается подковерной и не перешла в открытую гражданскую войну...

Интересно, кстати, что стало с другими постояльцами гостиницы? Астронавтам не довелось общаться с ними - разве что слышать голоса из трапезной, но гости там определенно были, причем, вероятно, в том числе и самые обыкновенные. Для чего бы ни использовал Готлиба дядюшка Зак (интересно, он-то успел унести ноги? интуиция подсказывала Локхарту, что да), гостиница должна была исполнять и свою прямую функцию, и окажись она пустой или полупустой во время ярмарки, это выглядело бы слишком подозрительным... а точнее - прямым признанием. И, конечно, перебить всех постояльцев гвардейцы не могли - ну уже хотя бы потому, что это плохо вписывалось в версию о бойне, учиненной чужаками. Слишком круто для всего пятерых разбойников. Скорее всего, всех, кого застали в номерах, увели "для дачи свидетельских показаний". А там уже будут сортировать, кто пойдет свидетелем, подтверждающим официальную версию, а кто...

Сколько крови уже пролилось из-за нас, подумал вдруг Локхарт, и сколько еще прольется? Хотя мы меньше всего этого хотели. Мы, черт побери, просто-напросто выбрались здесь на берег после крушения! Нет, конечно же, дело совсем не в нас, дело в борьбе за престол, в которой нас почему-то считают полезными... хотя, безусловно, мы действительно могли бы - уже один только рецепт огнестрельного оружия... но мы ведь никому не давали подобных обещаний! Хотя я сам проболтался про боевые летательные машины... не следовало, конечно, этого делать... или они все-таки помнят о прошлом больше, чем изображают? Впрочем, вполне возможно, что покушение на Дармонта совершенно случайно совпало с нашим появлением - но может быть и так, что триггером давно назревавшей войны послужили именно мы. Во всяком случае, не просто же так нас пытались перехватить на выезде из города...

А может, вся эта внезапная грубость гвардейцев после вежливой беседы с их (уже бывшим?) командиром - не более чем маскировка? Может, их искали не для того, чтобы отправить в застенок или того хуже, а наоборот - чтобы обеспечить их безопасность? А они, доверившись Ференцу и компании, сами себя отдали в руки врагов? Уж не было ли предупреждение Ференца о нравах Айринтии глумливым признанием? Но нет. После того, что гвардейцы учинили в гостинице и потом, в подземелье, на их доброту лучше не закладываться. Он снова вспомнил блюющий кровью рот в груди Ильзы. Да и меч, пронзивший свернутый занавес, не оставлял шансов тому, кто мог там прятаться. Никакая это не маскировка. Их ждали не для того, чтобы защитить, а чтобы арестовать или убить. Может быть, Дармонта убрали свои. Какой-нибудь лейтенант "из простых", считавший капитана слишком интеллигентным и намеренный сделать карьеру на качественно иной политике - разрубания, а не развязывания узлов. Или же, наоборот, удар был нанесен не снизу, а сверху. Ведь формально гвардия и сам Дармонт подчинены Бронгару, а не Арвику. И попытка Дармонта играть на стороне опального принца должна была быть закономерно расценена герцогом, как предательство...

- Обдумываешь, можно ли мне доверять? - нарушил молчание Ференц, словно прочитав мысли Локхарта. Клара продолжала перебирать струны, словно не обращая на мужчин никакого внимания.

- Ты сам сказал - в Айринтии предать может каждый, - усмехнулся полковник.

- Я сказал - в Айринтии надо быть всегда готовым к предательству, а это не совсем то же самое. Веришь или нет, но я всегда исполняю свои обязательства. Артист, получивший плату, обязан хорошо сыграть свою роль. Правда, даже если эта роль трагическая, он не обязан умирать по-настоящему. Думаю, тебе следует это знать. Я сделаю все, что могу, чтобы доставить вас живыми и невредимыми в Дракенхайм. Но я не стану жертвовать ради вас жизнью. Рисковать - да. Уже рискую. Но не жертвовать.

- Я об этом и не прошу, - ответил Локхарт почти с испугом.

- Просто чтобы ты понимал. Я не работаю на тех, о ком ты думаешь. В смысле, не в данный момент, а вообще. И на их противников я тоже не работаю. Я работаю только на себя и свою труппу.

- То есть это все-таки не прикрытие? Ваши представления?

- Какое из состояний ножа настоящее?

- То, в котором он может убить, - мрачно ответил Локхарт.

- А по мне так они оба. Искусство и жизнь.

- Смерть.

- Жизнь одного - всегда смерть другого, - пожал плечами Ференц. - Точнее, других. Никто не питается воздухом. Хищники едят травоядных, травоядные едят растения, растениям нужны разложившиеся останки, без которых почва была бы просто бесплодным песком.

Локхарт подумал о мыслящих компьютерах, питающихся чистым электричеством. С другой стороны, было ли их существование жизнью? К моменту его отлета на Земле еще не сложился консенсус на сей счет. Теперь же, очевидно, тема утратила всякую актуальность.

- Ладно, - решительно произнес полковник, - у нас есть проблемы поважнее философских диспутов. Каковы наши ближайшие планы?

- Остановимся в ближайшем селе, где есть трактир и кузня. Формально - ради кое-какой починки... благодаря любезности королевской гвардии даже не придется ломать что-то специально, - усмехнулся Ференц, кивая на болтающийся разрезанный брезент. - Ну а на самом деле - дождаться четверых наших, которые будут выбираться из города по одному пешком.

- Это из-за нас вы их там оставили? - сообразил Локхарт. - Разве в фургонах не хватило бы места на всех? Как же мы тогда поедем дальше?

- Места-то хватит, но слишком большая труппа могла вызвать подозрения. Особенно если кто-нибудь пересчитывал нас во время выступлений.

- Думаешь, и до такого дошло?

- Лучше быть живым параноиком, чем мертвым скептиком, - пожал плечами Ференц.

- Все действительно настолько серьезно? Нас - и вас - в самом деле убьют, если поймают?

- Могу лишь повторить то, что только что сказал.

- Ясно, - Локхарт помолчал, думая, в каком веке появилось понятие "параноик". Впрочем, если здесь и помнят отдельные медицинские термины цивилизованных времен, это совсем не значит, что медицина избежала общего упадка. - А что с нашими вещами? - спросил он.

- Полагаю, они сейчас покоятся на дне самой глубокой выгребной ямы Хассенворта.

- Что - все? Не только костюмы, но и все, что было в карманах?! Это же были очень ценные...

- Если бы любую из этих вещей нашли при обыске, это поставило бы под угрозу нас всех.

- Да... - растерянно пробормотал Локхарт, - конечно.

Стало быть, теперь на Земле от высокотехнологичной цивилизации не осталось совсем ничего. Не считая пятерых неудачников, потерявших абсолютно все и не знающих, как им жить дальше. Как - и, главное, зачем. При условии, что им вообще позволят жить...

"Отставить!" - скомандовал себе Локхарт. Даже если ему больше никогда не подняться в небо, он остается пилотом и командиром. И дело не только в том, что он отвечает за своих людей. Не сам ли он говорил, что ему всегда было легко уходить, навсегда оставляя позади прошлое? Уходить не туда, куда уходят трусы, а навстречу новым вызовам. Если угодно, всю Айринтию можно рассматривать как новый, пусть и весьма необычный, тип корабля. Управление которым он должен освоить.

Фургон продолжал катиться вперед, изредка поскрипывая. Слышно было мягкое постукивание конских копыт по пыльной дороге. Эти звуки и плавное движение убаюкивали, и Локхарт, проспавший этой ночью всего пару часов, сам не заметил, как задремал - сперва сидя, а потом, не просыпаясь, устроился на ковре.

- Полковник!

- А? - Локхарт вскинулся, ошалело озираясь. Сфокусировал взгляд на сидевшем над ним на корточках де Сегюре и подавил невольную усмешку: вид у чопорного графа, ныне больше похожего на старого пирата, был забавный. - Сколько времени?

- Уже вечереет.

- Правда? - Локхарту казалось, что он проспал всего ничего. Но он знал, как обманчиво может быть подобное ощущение. Увы, он уже больше трех лет не мог узнать время простым мысленным запросом к нейроимпланту и вынужден был заново приобрести привычку смотреть на запястье - но теперь и от нее не было никакого толку. Ничего, кроме кружевной манжеты темно-лилового жакета, он там не увидел. Затем он посмотрел на некогда распоротый верх повозки и убедился, что тот аккуратно заштопан. Должно быть, он и впрямь крепко спал, раз не заметил, как это делали... с другой стороны, игла - это не отбойный молоток. Локхарт сел на полу, машинально отряхивая свое новое одеяние. - Где мы?

- Стоим на окраине какого-то селения. Кажется, уже давно.

- Что с остальными?

- Все в порядке... насколько, конечно, это возможно в нашем нынешнем положении.

- Почему вы не разбудили меня раньше?

- По правде говоря, сам недавно проснулся.

- А что наши, хм, хозяева?

Ответ на последний вопрос не потребовался, ибо, отдернув полотнище у входа, в фургон легко забрался Ференц. В левой руке он держал горшок, из которого торчала ложка и струился аппетитный запах жаркого.

- Ну и горазд ты спать, Том, - весело заметил он. - Да и все вы.

- У нас была бессонная ночь, - смущенно пробормотал Локхарт. - Как ваши, вернулись?

- Только двое, - помрачнел Ференц.

- Думаете, двух других арестовали?

- Не знаю. Может, проверка стала строже, может, в городе объявили чрезвычайное положение и закрыли выходы полностью. Надеюсь, им все же удастся выбраться позже. Но мы в любом случае больше не можем ждать и поедем дальше без них.

- Если бы они проболтались, нас бы уже настигла погоня, - подумал вслух Локхарт.

- Полномочия городской стражи кончаются за стенами - но не королевской гвардии, - кивнул Ференц. - Так что, надеюсь, они в безопасности.. если, конечно, не погибли при попытке ареста. В первом случае они знают, куда мы направляемся, и настигнут нас уже в столице.

- Такое уже бывало в вашей... гастрольной практике?

- Не раз.

- И обходилось благополучно?

- В основном. Ты, небось, есть хочешь? - он протянул Локхарту горшок. - А твою порцию, Арчи, уже в твой фургон отнесли. Том, ты тоже туда перебирайся. Ты с Арчи и Карелом во втором поедешь, а Робин и Йохан - в четвертом.

- Почему не вместе и не рядом? - вновь насторожился полковник.

- Ну, мало ли кто нас еще остановит. Все лучше будет, если вы вперемешку с настоящими артистами окажетесь.

Локхарт покорно выбрался на улицу с горшком в руке следом за де Сегюром. Караван стоял напротив громоздкого бревенчатого строения - судя по всему, какой-то мастерской; на мощных гвоздях, вбитых снаружи в лишенную окон стену по обе стороны от двустворчатых дверей, висели хомуты, упряжь и даже целые тележные колеса, а изнутри, несмотря на вечерний уже час, доносился то визг пилы, то стук молотка. Уже знакомый астронавтам чернявый парень запрягал коня в назначенный им фургон. Полковник остановился рядом и окинул взглядом единственную улицу небольшой деревеньки - беленые домики под красными крышами, утопавшие в зелени садов (лишь кое-где подкрашенной первыми желтыми и красными мазками осени) и уютно освещенные заходящим солнцем. В конце улицы, вздымая пыль босыми ногами, носились друг за другом трое детей лет восьми-десяти; их звонкий смех разносился в чистом и уже прохладном вечернем воздухе. Картина выглядела настолько идиллически, что казалась не реальным пейзажем, а рекламой какого-нибудь туристического бюро.

Что останется от этой идиллии, если начнется война? Населенные пункты вблизи больших дорог в таких случаях страдают первыми...

- Давайте, не задерживайтесь, ехать пора, - окликнул астронавтов чернявый.

- А где тут... - начал Локхарт и смущенно запнулся; в самом деле, вопрос про "комнату отдыха" или "ванную" посреди средневековой деревни звучал бы идиотски. Бесхозных кустов поблизости тоже не наблюдалось; сразу за околицей начиналась заросшая некошеной, но не столь уж высокой травой равнина.

- Они делают это прямо у колеса, - с усмешкой просветил его граф таким тоном, словно его самого это чудесным образом не касалось.

- Что, прямо у всех на глазах? - еще более смутился полковник. - Женщины...

- А нешто они тоже в свой черед под колесо не присаживаются, - фыркнул чернявый. - А кому смотреть противно, тех никто ж не неволит.

М-да. Романтическое Средневековье в полный рост. Ну а что он ожидал, собственно - даже сохранившаяся городская канализация еще не означает придорожных заправок с магазинчиками и туалетами.

- Руки где потом помыть? - буркнул Локхарт.

- Вон колодец, коли не лень бежать, - кивнул парень. - Не в поилке только, коням тоже чистая вода нужна. ("Это, очевидно, то каменное корыто возле колодца", - сообразил Локхарт.) И быстрее давай, не до ночи же нам тут ждать.

- Давайте я отнесу ваш ужин в фургон, - предложил де Сегюр вполне светским тоном.

Едва полковник вернулся бегом от колодца (не стремясь, впрочем, побить рекорд и помня о своем стариковском облике), повозки тронулись; в свой второй фургон Локхарту пришлось забираться уже практически на ходу. Интересно, подумалось ему, почему труппа, спокойно прождав здесь несколько часов, теперь так спешит покинуть деревню до заката? Какое-нибудь суеверие, или ночью в таком вот идиллическом поселении, затерянном посреди степи (как все же изменилась флоридская растительность!), и впрямь опаснее, чем в чистом поле?

Он задал этот вопрос своим новым попутчикам (помимо астронавтов, в фургоне ехали трое артистов, все - мужчины; двое представились Хайнцем и Лучиано, а третий, Готфрид, сидел на козлах).

- В темное время чем дальше от чужих, тем лучше, - мрачно ответил Хайнц.

- А на дороге нас ночью не подстерегут? - осведомился Локхарт, усаживаясь и принимая от де Сегюра свой горшок с жарким.

- Вряд ли, - ответил все тот же член труппы. - По ночам народ боится ездить, потому что боится лихих людей. Лихие люди знают, что у них мало шансов на добычу, и предпочитают ночами спать. Поэтому ночью дороги безопаснее всего.

- Так что же, мы теперь ночами будем ехать, а днем отдыхать?

- Где как, - пожал плечами артист. - Как Ференц решит. Есть места получше, есть похуже.

- И эта деревенька, выходит, не из лучших. А выглядит такой милой.

- Маленькие поселения опаснее всего. Там все друг за дружку держатся, случись что- концов не найдешь.

- Прелестные у вас тут нравы, - усмехнулся Локхарт.

- Как везде, - откликнулся Хайнц. - Зато не скучно.

На следующий день, однако, путь продолжался без приключений. Погода была солнечной, но не жаркой, дорога хорошей - насколько, конечно, это можно было сказать о пыльной грунтовке с колеями от тележных колес - и на всем вокруг словно лежала печать лениво-расслабленного благодушия. Местность не выглядела обильно заселенной, но не казалась и дикой; в основном поросшие выгоревшей на солнце травой равнины чередовались с небольшими, неразбойного вида рощицами и перелесками. Навстречу время от времени попадались одинокие всадники и крестьянские подводы; пару раз проехали кареты, направлявшиеся, вероятно, в Хассенворт, один раз пропылил на рысях небольшой вооруженный отряд, не уделивший, впрочем, артистам никакого внимания. Караван проехал, не останавливаясь, несколько деревенек, а вскоре после полудня обогнул, не заезжая внутрь, желтовато-серые каменные стены города, несколько уступавшего по размеру Хассенворту. Два привала, утром и вечером, сделали в поселениях среднего размера - обнесенных бревенчатыми частоколами, но застроенных вполне деревенскими домиками; во втором из этих поселков труппа даже устроила небольшое выступление, пока отдыхали кони. Программа была явно сокращенной, без драматических номеров - одни цирковые: двое братьев-силачей, богатырски ухая, пожонглировали гирями (Локхарт, впрочем, уже не был уверен, что они такие тяжелые, как выглядят), один из нынешних соседей полковника по фургону, длинноусый и бритоголовый Лучиано, облачившийся по такому случаю в алый тюрбан и расшитый звездами халат, показал несколько фокусов с кольцами и веревками, закончив выниманием монеты из уха одного из зрителей, а Ференц покидал ножи в скудно одетую Клару, вставшую, раскинув руки, к стене ближайшего амбара, и призывно извивавшуюся в распятой позе. Последний нож вонзился ей между бедер, пришпилив коротенькую юбку к стене; казалось, что круглый набалдашник на конце рукоятки торчит прямо из промежности. Мужская часть аудитории откликнулась радостным свистом и гоготом. "Дикари", - с отвращением подумал наблюдавший за представлением Локхарт. Впрочем, разве студенты самых престижных университетов его эпохи - не все, конечно, но многие - отреагировали бы на подобную сцену иначе, чем эта неотесанная деревенщина?

Полковник с раздражением отвернулся и пошел обратно к фургонам. Когда он уже собирался забраться в свою повозку, он вдруг понял, что слышит звуки, которые не были шумом представления. Это был лязг оружия, и доносился он с прямо противоположной стороны.

Локхарт заглянул в фургон, думая, не позвать ли кого на помощь, но внутри было пусто. Тогда он поспешил на звук сам, не особо еще представляя, что станет делать, если застанет вооруженную стычку. Здравый смысл подсказывал, что это не может быть нападением ни на артистов, ни на кого-то из его людей; момент, пока бОльшая часть труппы и местных жителей отвлечена представлением, конечно, удобный, но если жертва все еще жива и отбивается, почему она не зовет на помощь? Тут же, впрочем, полковник вспомнил, что у одного из его подопечных теперь имеются заметные проблемы с речью. Правда, полностью немым Шрамм все же не был - но, может быть, нервное напряжение как раз мешает ему издать хоть какие-то членораздельные звуки, как это, кажется, бывает при сильном заикании...

Локхарт торопливо обогнул старое раскидистое дерево неведомой ему породы, росшее с внешней стороны плетня и накрывавшее своими низкими ветвями, кажется, половину двора и половину улицы - и оказался в закутке, образованном плетнем, упиравшимся в стену сарая, оставшимся позади деревом, двумя последними фургонами каравана и какой-то местной телегой, нагруженной мешками, стоявшей перед входом в сарай. И в этом-то закутке, не видимом ни с улицы, ни, скорее всего - за плетнем и ветвями дерева - со двора, и шел бой. Чернявый парень - Локхарт уже знал, что его зовут Люкас - с длинным и узким мечом в руке атаковал Шрамма; тот, уже загнанный в угол и практически прижатый спиной к телеге, тем не менее, яростно отбивался. Бутафорским мечом? Очевидно, да, где ж ему было взять настоящий! Отражать удары тупой клинок, очевидно, мог, а вот наносить...

Локхарт не тратил времени на раздумья о причинах схватки и возможных последствиях. С этим потом. Сейчас важно лишь, что его человек может в любой миг получить смертельный удар. И что сам он, Локхарт, безоружен - а следовательно, вступать в дискуссию с вооруженным противником было бы ошибкой, по крайней мере, до тех пор, пока у него есть преимущество внезапности. Полковник бросил быстрый взгляд по сторонам и попытался выдернуть жердь из плетня, но это оказалось не так-то просто. Нижние сучья дерева также выглядели слишком крепкими, чтобы их отломать. Но на одном из кольев плетня торчал кверху дном большой глиняный кувшин, очевидно, повешенный таким образом для просушки; Локхарт схватил его обеими руками и рванул к Люкасу, занося свое орудие. Шрамм, разумеется, заметил его и попытался что-то сказать; Люкас по выражению лица своего противника понял, что нечто происходит у него за спиной, и, отступив на шаг, дабы оказаться вне досягаемости меча Шрамма, начал поворачиваться вместе со своим клинком - однако Локхарт успел первым. Кувшин, обрушившись на кучерявую голову, раскололся на куски; Люкас без звука рухнул в пыль.

Локхарт тут же наклонился и выдернул меч из его вялой руки. Пользы от этого предмета было не больше, чем от какой-нибудь древней фузеи - обращаться с которой полковник точно так же не умел - но в любом случае, лучше оружие в собственной руке, чем в руке врага.

- З-за-ачем?! - наконец выдавил из себя Шрамм.

Локхарт уставился на него непонимающе,

- Он же напал на вас.

- Ннн... - Шрамм сердито замотал головой. - Я с-сам...

- Вы напали на него?!

- Он... учил.

- Учил? - до полковника, наконец, дошло. - То есть вы попросили его, чтобы он дал вам уроки фехтования?

Шрамм кивнул, глядя на валявшегося в пыли и по-прежнему не подававшего признаков жизни учителя.

- Ч-черт, - пробормотал Локхарт. - Могли бы, по крайней мере, поставить меня в известность! - он потрогал лезвие трофейного меча и убедился, что тот тоже тупой. Опасности не было даже теоретически.

Полковник присел над поверженным Люкасом, отложил меч и осторожно дотронулся до головы парня. Пальцы ощутили под волосами теплое и липкое. "Проклятье, неужели я его убил? И что теперь делать?" Впрочем, Локхарт тут же скомандовал себе не паниковать и постарался нащупать пульс на шее лежавшего. И тут же с облегчением убедился, что пульс есть.

- Позовите доктора, - велел он Шрамму, по-прежнему тупо стоявшему над ними с мечом в руке. - Якобсона, - на всякий случай уточнил он. (Кто знает Шрамма в его нынешнем состоянии, может, он позовет лингвиста...) - Он там, смотрит представление со всеми. И постарайтесь не привлекать больше ничьего внимания.

Но из этой предосторожности ничего не вышло. Представление уже закончилось, участники и зрители расходились. Едва Шрамм увел за собой Якобсона, следом, неторопливо переговариваясь, потянулись члены труппы. Первой лежащее тело заметила Матильда - но, надо отдать ей должное, не стала поднимать переполох, а устремилась к месту происшествия с неожиданным проворством, едва не отпихнув спешившего за Шраммом доктора.

Локхарт без утайки поведал о случившемся; Матильда лишь укоризненно качала головой - мол, эти ваши мальчишеские игры никогда не доводят до добра. Якобсон тем временем, действуя одной рукой, попытался привести Люкаса в чувство, но без особого успеха. Заметив неладное, подошло еще несколько человек. Кто-то распорядился позвать Ференца, который, верно, переодевался в своем фургоне после выступления.

- Если кость цела, оклемается, - авторитетно заметил кто-то из артистов, наблюдая манипуляции доктора. Якобсон покосился на него устало-вежливым взглядом профессионала, которому под руку вещает самоуверенные глупости дилетант, затем выпрямился, держа на весу окровавленную руку.

- Ну что, док?

- По крайней мере, череп вы ему не проломили. Крови много, но это обычное дело при ранениях скальпа. На самом деле там лишь мелкие порезы. Однако потеря сознания весьма глубокая. Зрачки расширены и не реагируют. Трудно сказать без аппаратуры, тем более что механические травмы - все же не совсем моя специализация, но...

Подошел Ференц, которому уже успели рассказать о случившемся. Посмотрел на лежавшего, возле которого теперь присела Матильда (возможно ли, что гримерша смыслила еще и во врачевании? ну а почему бы и нет), затем перевел взгляд на Локхарта и сумрачно заметил:

- Если мы потеряем Люкаса, это будет чертовски некстати.

- Я... еще раз прошу прощения, - пробормотал полковник, окидывая взглядом собравшихся артистов (смотревших на него не сказать чтобы со злобой, но и, понятно, без особой симпатии). - Но поставьте себя на мое место. Я внезапно вижу, что моего человека вот-вот проткнут мечом... тем более, после всех этих разговорах о предательствах и играх без правил... что мне было делать? Откуда мне было знать?

- Я сказал, что доставлю вас целыми и невредимыми в Дракенхайм, - ответил Ференц. - Это значит, что я отвечаю и за своих людей. Впрочем... слово против меча, действительно, не очень убедительный аргумент.

- В-вуф, - раздался вдруг голос снизу. - Что это было?

Люкас сидел на земле и, недовольно морщась, трогал свою макушку.

- Ну я же говорил - оклемается, - меланхолически заметил давешний артист.

Локхарту пришлось вновь рассыпаться в извинениях и объяснять, что случилось.

- Ладно, - проворчал Люкас, подобрал свой меч и пружинисто вскочил на ноги (несмотря на протестующий жест доктора, явно опасавшегося, что подобная активность обернется новым обмороком). - Я тоже хорош, позволил тебе подобраться сзади. С моим-то опытом...

Полковник впервые взглянул на него с интересом. Парню было на вид лет двадцать, ну максимум двадцать пять. Где это он, интересно, успел набраться подобного опыта? Речь ведь определенно шла не о постановочных поединках на сцене. Конечно, подготовить неплохого солдата в учебке можно и за полгода, но когда-то Локхарту доводилось читать, что для того, чтобы в совершенстве овладеть мечом, требовалось существенно больше времени. И опыт, о котором говорит Люкас - это явно больше, чем просто тренировки. Хотя Айринтия, кажется, в последние годы не воевала, если не считать той единственной стычки с гроггендорцами на севере - да и та была не меньше десяти лет назад...

- Ты не всегда был артистом? - спросил Локхарт.

- Кем я только... Ладно, - перебил сам себя Люкас, вновь потрогал свою голову, посмотрел на пальцы. Кровь больше не текла. - Будем считать, проехали. Выходит, я дал урок твоему приятелю, а ты - мне. А Карел твой способный, далеко пойдет. Он ведь, как я понял, прежде меча в руках вообще не держал? Сейчас уже от пары пьяных хулиганов отбился бы влегкую. От настоящего противника, конечно, нет пока. Но такими темпами...

Шрамм сдержанно улыбнулся.

Локхарту вспомнились слова Якобсона о "возможном усилении кинестетических функций в порядке компенсационного механизма". Ну что ж, хорошо, если хотя бы так. Шрамму, похоже, нравилось ощущение меча в руке, и он не тосковал, что больше не сможет вернуться в небо. Возможно, со своим теперешним IQ 85 он еще сможет быть счастливым в этом мире... единственный из них всех, м-да.

- Надеюсь, вы продолжите тренировки, - сказал полковник. - Больше вам никто не помешает.

- Только не в ближайшие дни! - решительно воспротивился Якобсон. - После такого удара Люкасу нужен постельный режим на неделю. Это же сотрясение мозга, с этим не стоит шутить - тем более в отсутствие надлежащих медикаментов.

- Да ладно, все уже позади, - отмахнулся Люкас и неожиданно был поддержан Матильдой, заявившей доктору: "Ну, ты уж слишком серьезен."

- Разумеется, я серьезен! - возмутился Якобсон. - Вы с вашим... - "средневековым невежеством", хотел сказать он, но избрал более дипломатичную формулировку: - отсутствием медицинского образования просто не понимаете. То, что человек пришел в себя после удара по голове, еще не значит, что...

- Да все я понимаю, - перебил Люкас уже с явным недовольством. - Впервой, что ли?

- Ладно, доктор, это его дело, - Локхарт коснулся руки Якобсона и тут же смекнул, что трогает парализованную руку. - Вам, по-хорошему, тоже нужно в стационар, и куда больше, чем ему... как и всем нам, наверное... однако ничего, бегаем. Человек вообще куда выносливей, чем предписывают осторожные медицинские нормативы... вам ли не знать.

- Ладно, - распорядился Ференц, - давайте по фургонам, и поехали.

Интересно, сколько ему все же лет, думал Локхарт, провожая взглядом Люкаса. Хотя - это в нашу эпоху ему не продали бы пива, не проверив дату рождения, а в средневековье, как и сказал граф, люди взрослели рано. Если, допустим, он сбежал из дома лет в 13-14, прибился к какому-нибудь отряду наемников... а то и вовсе разбойников или пиратов... то к, скажем, 23 годам у него уже может быть очень солидный боевой опыт. Включая и травмы поопаснее нынешней. Почему он в итоге оказался в труппе бродячих артистов? Устал от приключений и захотел жизни поспокойнее? Или как раз наоборот?

Когда повозки тронулись в путь, Локхарт почувствовал мимолетный укол совести из-за того, что не заплатил за разбитый кувшин (хозяин которого, впрочем, так и не показался). "Вот ведь, - тут же сказал он себе, - тут, того и гляди, начнется война с тысячами жертв, а я беспокоюсь о каких-то глиняных черепках. Может быть, скоро весь этот поселок сравняют с землей..."

Ночевали вновь в чистом поле - точнее, в маленькой рощице в стороне от дороги. Небольшой костерок, постреливавший искрами в прозрачное звездное небо, печеная на углях картошка - все это живо напомнило Локхарту скаутский лагерь его детства. В те годы - хотя он уже тогда мечтал о космосе - он бы не отказался пережить и настоящие средневековые приключения. Только, разумеется, с тем, чтобы, одолев всех злодеев и покрыв себя неувядающей рыцарской славой, вернуться домой, в цивилизованный мир...

Рано утром они продолжили путь. Солнце поднималось у них за спиной, вытягивая резкие гротескно-длинные тени вдоль пустынной дороги; росистая трава сверкала миллионами бриллиантов. Было еще достаточно свежо, от дыхания лошадей в безветренном воздухе поднимался пар.

Вскоре, однако, безмятежное спокойствие сентябрьского утра нарушил глухой и быстрый перестук копыт у них за спиной. Караван настигали всадники, вытянувшиеся колонной вдоль дороги. Их было плохо видно против солнца, но их явно был не один десяток, и, похоже, все они были в доспехах и при оружии.

- Это не за нами? - с тревогой спросил Локхарт, высовываясь из фургона в тщетных попытках разглядеть детали за остальными повозками.

- Вряд ли, - откликнулся Лучиано. - Слишком их там много, за нами бы столько не послали.

- А если все-таки? У нас есть какой-нибудь план?

- Ехать, как ехали, - пожал плечами фокусник. - Что еще мы можем сделать?

В самом деле, обремененный повозками караван не мог, конечно, соперничать в скорости с всадниками на боевых конях, да и любое проявление беспокойства, очевидно, лишь послужило бы командой "фас!" Не прошло и четверти часа - и это были не лучшие минуты в жизни астронавтов - как кавалеристы настигли караван. Их оказалась целая сотня, в чешуйчатой броне, с мечами и круглыми щитами; на поднятых пиках развевались черно-красные флажки. Догнав фургоны, они разделились на две колонны, обтекая караван слева и справа, едва не задевая повозки стременами. Копыта дробно грохотали, взбивая пыль, ритмично брякала сбруя и оружие, от всадников разило конским потом, кожей и нагретым железом. Некоторые лица, полускрытые круглыми шлемами, оборачивались в сторону повозок, но ни один не сбавил темпа (что, впрочем, в плотном строю было бы просто опасно). Наконец обе колонны проскакали мимо и, вновь соединившись, умчались вперед, оставив караванщиков в буквальном смысле глотать пыль.

- Кавалерия графа Хагентрауба, - пояснил со знанием дела Лучиано. - Должно быть, вон туда скачут, - он махнул рукой вперед и влево.

- А что там? - Локхарт вновь высунулся из фургона. В указанном направлении у самого горизонта поднимался холм (необычайно высокий для прежде плоской, как стол, Флориды, отметил про себя полковник - уж не насыпали ли его специально?), на вершине которого уже можно было различить очертания какой-то крепости.

- Родовой замок Хагентраубов, - ответил Лучиано.

- Хм... нам придется проехать мимо него?

- Не вплотную. От самого замка до тракта мили полторы. Внизу, правда, есть еще форт, позволяющий перекрыть тракт. Говорят, что он связан с замком подземным ходом.

- И что, если тракт перекрыт?

- Такого не случалось уже много лет. Это может быть только во время войны.

- А все-таки? Нельзя ли проехать в Дракенхайм какой-нибудь другой дорогой?

- Можно. Тогда нам надо было свернуть на нее вчера вечером. Но это большой крюк, который никогда не выбрали бы артисты, желающие успеть на коронацию и не замышляющие ничего дурного.

Так что им ничего не оставалось, кроме как продолжать путь. Локхарт понимал, что нервничать по поводу замка не только бессмысленно, но и нелепо - с одной стороны, если за ними охотились, их могли перехватить в любом месте, совсем не обязательно здесь, с другой - не уделившие им никакого внимания кавалеристы графа вроде как свидетельствовали, что с этой стороны им ничего не грозит. И тем не менее, и самому полковнику, и, как он подозревал, его спутникам - включая не только астронавтов, но и многоопытных караванщиков - хотелось, чтобы чертов замок поскорее остался позади.

Увы, пока что он, напротив, приближался, причем, находясь в стороне от дороги, даже это делал медленно. Со своего холма он доминировал над всей окрестной равниной - как назло, здесь это была открытая до самого горизонта степь, чье травяное однообразие нарушали лишь совсем редкие одинокие деревца - и, как понимал полковник, они обречены были видеть замок еще много часов, равно как и оставаться видимыми оттуда. Хотя, конечно, с расстояния в добрый десяток миль ползущие по тракту повозки едва ли различимы... если только у тех, кто наблюдает с холма, нет хорошей оптики. Но почему бы таковой и не быть? Она вполне могла сохраниться. Локхарт спросил своих спутников-артистов, доводилось ли им иметь дело с подзорными трубами. Те переглянулись, затем Лучиано как-то неохотно пробурчал, что "слышал о таких штуках". Оценив его тон и поймав многозначительный взгляд де Сегюра, Локхарт решил воздержаться от дальнейших расспросов: кажется, знакомство с некоторыми технологиями здесь прямо не запрещалось, но и не поощрялось.

Наконец караван добрался до форта. Его толстые восьмигранные стены с глубокими прорезями бойниц громоздились слева от дороги; справа же высилась одинокая круглая башня, также опоясанная четырьмя ярусами бойниц и соединявшаяся с фортом проходящей над дорогой крытой галереей. Вне всякого сомнения, не только сам тракт, но и равнина по обе стороны от него - где теоретически проехать через некошеную траву не составляло труда - прекрасно простреливались и из форта, и из башни, и с галереи. Сейчас, впрочем - во всяком случае, снизу - никаких солдат на стенах и башне заметно не было, но от этого вся эта угрюмая тяжеловесная фортификация выглядела не менее зловеще. Пожалуй, уж лучше бы даже где-то блеснули доспехи, послышался лязг оружия, прозвучал бы грубый окрик: "Кто едет?", нежели эта гнетущая тишина, нарушаемая лишь мягким перестуком копыт по пыльному тракту и скрипом повозок; казалось, что там, за древними темными бойницами, дорогу стерегут призраки или мертвецы. В особенности это гнетущее чувство усилилось, когда фургоны въехали в тень высоких, замшелых у подножия стен, сложенных из огромных глыб (солнце к тому времени уже перебралось за полдень) и один за другим медленно проползли под грозно нависшей сверху галереей, под черными отверстиями в ее полу, откуда, очевидно, могли не только бить вниз стрелы, но и литься смола или кипяток.

Никто, однако, не попытался воспрепятствовать каравану, и пару минут спустя фургоны снова выкатились на свет. Сам замок Хагентрауба тоже хорошо был виден отсюда, несмотря на полторы мили расстояния, и был, конечно, еще намного внушительнее, нежели придорожный форт. Вершину холма широко опоясывала внешняя стена высотой в добрые пятнадцать метров, сплошная, без зубцов (галереи с бойницами проходили внутри нее), с вынесенными на склоны гранеными бастионами. Над нею высился гребень внутренней стены, соединявшей круглые башни тридцатиметровой высоты. И уже над этими стенами, вровень с зубцами башен, вздымалась четырехугольная громада донжона. Ее венчали четыре малые угловые островерхие башенки, над каждой из которых развевалось черно-красное знамя.

- Интересно, сколько лет строился этот замок, - подумал Локхарт вслух. Его всегда удивляло, как люди возводили такие громады без всякой техники.

- Да он, почитай, все время строится, - откликнулся Лучиано. - У Хагентраубов и родовой девиз такой - "Не останавливаться!"

- Граф любит прогресс? - осведомился де Сегюр не без иронии.

- Граф любит все, что споспешествует его целям.

Интересно, как далеко эти цели простираются, подумал Локхарт. Если нынешний Хагентрауб и впрямь соответствует своему родовому девизу, то, возможно, Дармонт заблуждался, считая его верным союзником Арвика. Может быть, граф вовсе не собирается довольствоваться утешительным призом в виде Хассенворта и что там еще обещал ему принц. Или, по крайне мере, это не единственный и не самый желанный для него сценарий. Что, если на самом деле Хагентрауб как раз мечтает о гражданской войне, в которой нынешние претенденты на престол истощат, а лучше - совсем истребят друг друга? И тогда явится он, весь в белом. Никаких формальных прав у него нет, его предок отказался от претензий на трон, но как там говорил де Сегюр - всякое соглашение действует лишь до тех пор, пока оно выгодно сильному. А стать самым сильным можно двумя путями - усилиться самому или добиться ослабления конкурентов. Может быть даже, за покушением на Дармонта - верного человека своего союзника Арвика и бывшего подчиненного самого графа - стоит именно Хагентрауб? Кажется, я уже начинаю рассуждать, как политик средневековья, отметил про себя полковник. Или как параноик...

Теперь замок на холме постепенно удалялся - столь же мучительно медленно, как и приближался прежде. Никаких явных признаков опасности по-прежнему не было, солнце ярко светило с безоблачного неба, в траве стрекотали кузнечики, но Локхарт вдруг понял, что за последние несколько часов - кажется, с тех самых пор, как их обогнали кавалеристы - навстречу им не попался ни единый всадник или повозка. В этом, скорее всего, не было ничего чрезвычайного - астронавты уже успели убедиться, что нынешние дороги вдали от больших городов куда менее оживлены, чем хайвеи прошлого, да и артисты не проявляли никаких признаков беспокойства. И все же Локхарт испытал иррациональное облегчение, когда впереди, наконец, показался лес - не крохотная рощица, а настоящий лес, куда ныряла дорога. Полковник вполне отдавал себе отчет, насколько это облегчение иррационально - ведь в лесу куда удобнее устроить засаду и вообще совершить нечто, не предназначенное для посторонних глаз, нежели на открытой местности - и все же он почувствовал себя спокойнее, когда зеленый полог сплетавшихся над дорогой ветвей скрыл замок от них и их, соответственно, от замка.

Де Сегюр, однако, явно не разделял его оптимизма и с тревогой осведомился у артистов, встречаются ли в этом лесу разбойники.

- Бывает, - меланхолично ответил Хайнц, тот из комедиантов, что прежде говорил о безопасности ночных дорог.

- И ты говоришь об этом так спокойно?

- Нас не тронут, - уверенно заявил тот. - Они знают, что бродячие артисты - народ небогатый, денег с нас много не возьмешь, а вот неприятностей можно поиметь по самое не балуйся.

Ну да, понял Локхарт. Меч Люкаса, ножи Ференца - все это годится не только для представлений. Да и силачи, даже если их гири на самом деле наполовину полые... и как знать еще, какими талантами владеют остальные. Лучше не связываться. Мирные жители какой-нибудь деревеньки, впускающие гостей на ночлег и потом внезапно набрасывающиеся на спящих в мягких постелях, и впрямь куда опаснее разбойников в диком лесу.

И в самом деле, часа за полтора пути по лесу никто не потревожил караван - лишь птицы перекликались в густой листве, да порою шуршали в придорожных кустах не то белки, не то зайцы. Затем фургоны остановились на привал на небольшой полянке. Путники, потягиваясь и разминая конечности, выбирались из повозок; Люкас, похоже, и впрямь совершенно оправившийся от вчерашней травмы, распрягал лошадей, Матильда, расстелив чистую тряпицу, уже нарезАла крупными ломтями большой ржаной каравай, кто-то, поигрывая топором, отправился за хворостом, кто-то за водой к ручью - невидимому отсюда, но, как видно, недалекому и хорошо известному по прошлым стоянкам. Несколько мужчин тут же выстроились у фургонов спиной к поляне и справили малую нужду; Локхарту все еще претила их манера делать это у всех на виду, и он отошел за деревья, не рискуя, впрочем, слишком удаляться от лагеря. Де Сегюр последовал за ним, вероятно, сочтя, что полное уединение посреди средневекового леса в неспокойные времена - все-таки непозволительная роскошь, или просто желая перемолвиться словечком без свидетелей.

- Странный замок, - заметил граф, застегивая ремень штанов.

- Я не слишком хорошо разбираюсь в средневековой фортификации, - ответил Локхарт. - Выглядит, по крайней мере, основательным.

- Я не об этом. Он тут словно сам по себе. Вокруг ни одной деревни.

- Возможно, его сиятельство не любит грубых мужланов, - усмехнулся полковник. - Предпочитает любоваться неоскверненными ими пейзажами.

- Да, но кто поставляет в замок провизию, дрова - зимой их, очевидно, нужно немало, если климат в этих краях и впрямь теперь ближе к европейскому - и все такое прочее? Вы же офицер, понимаете, насколько важен для крепости вопрос снабжения. Особенно для крупной крепости с соответствующих размеров гарнизоном.

- Вообще-то да. Хотя в случае осады от деревень, оставшихся снаружи стены, все равно не будет толку. Наоборот, лишние ресурсы достанутся противнику.

- Средневековые осады не бывают внезапными, это же не воздушный десант. При подходе вражеского войска можно забрать все, что можно, в замок. Даже угнать туда скотину. Конечно, если деревни рядом, а не за десятки миль. Откуда все это непросто доставлять даже в мирное время.

- Вы говорили это и про Хассенворт, - припомнил полковник. - Где народу, очевидно, куда больше, чем даже в крупном замке.

- Да, - кивнул де Сегюр. - Но там мы не слишком внимательно осматривали окрестности. Деревень нет непосредственно под стенами, но, наверное, они все же раскиданы в нескольких милях от города. Там лес и неровный рельеф. А здесь хорошо видно, что вокруг замка - одна лишь голая степь до горизонта.

- Ну и как вы это объясняете? Вы же не думаете, что этот замок - некая гигантская декорация? На макет он никак не похож. Это настоящие каменные стены, которые наверняка возводились десятки лет. Слишком дорогое удовольствие для обманки. И потом, родовой замок есть родовой замок. Хагентраубы живут здесь поколениями. Будь это не так, это давно стало бы известно.

- Не знаю, - пожал плечами де Сегюр. - Хотел узнать, есть ли у вас гипотезы.

- Может быть, здесь тоже с другой стороны холма крупное село, которое мы просто не видели.

- Вряд ли. Пока мы ехали, мы могли наблюдать замок в разных ракурсах. Выстроить позади холма целое село так, чтобы ни с какого места дороги его не было видно, вряд ли возможно, да и зачем? Любой, допустим, вражеский лазутчик все равно может объехать замок вокруг, а не только осмотреть со стороны тракта. И немыслимо, конечно, чтобы в окрестностях замка жили крестьяне, о которых никто никогда не слышал. Пусть в средние века люди путешествовали и знали о своих соседях гораздо меньше, чем в нашу эпоху, но все же не до такой степени.

- Тогда что же? - усмехнулся Локхарт. - Хагентрауб знается с нечистой силой и добывает все необходимое колдовством?

- Не удивлюсь, если тут ходят и такие слухи, - спокойно ответил де Сегюр. - Но на самом деле, как вы сами понимаете...

- Технологии? Богатство и влияние рода Хагентраубов зиждется не только на привилегиях, дарованных их предку, но и на неких до сих пор работающих машинах, сохраняемых внутри замка? Синтезаторы пищи, в частности? Для них, правда, нужно электричество, и я не уверен, что генератора, подсоединенного к мельничному колесу, хватит.

- Может, и не к мельничному. Внутри такого холма много что можно спрятать.

- Уж не ядерный ли реактор вы имеете в виду? Нет, это все неграмотная фантастика. Высокие технологии не могут существовать в отрыве от остальной цивилизации. Запчасти и топливные элементы для ядерного реактора не изготовишь в кустарной мастерской. И кроме того, будь у Хагентраубов технологическое превосходство, они бы не ограничились производством пищи без помощи крестьян. Они бы наделали... ну, если не боевых роботов, то по крайней мере штурмовых винтовок, и захватили бы власть.

- Может быть, - согласился де Сегюр. - Но только если они сами все еще понимают, что к чему. А если и для них самих это уже превратилось в колдовство? Прочитай заклинание, то есть команды голосового интерфейса, включая пароль... соверши ритуальные пассы - нажми эту и эту кнопку... кто-нибудь из них, наверное, пытался заказать вместо еды оружие, но получал в ответ "команда не опознана" и счел за благо больше не экспериментировать, пока рассерженные демоны не шарахнули молнией... кстати, кого-то, полезшего внутрь, могло и шарахнуть, то есть убить током, в назидание остальным.

- И все же едва ли вырванный из цивилизации кусок может двести лет функционировать автономно, если только он не был разработан специально для этой цели, - упрямо произнес Локхарт. - А никакая бытовая или промышленная техника в наше время не проектировалась с таким расчетом. Включая ядерные реакторы. Они имели системы защиты, по истечении определенного срока глушащие их автоматически.

- Может, и не двести, - возразил де Сегюр. - Мы ведь не знаем, когда именно произошла катастрофа и какого уровня на тот момент достигли технологии. Нам кажется, что если мир откатился на столетия назад, то и пройти должны были столетия, но ведь это неверно. Это развитие требует долгого времени, а деградация может быть очень быстрой. Достаточно одному поколению не получить должного образования... Лично я пока что не видел здесь никого старше, скажем, шестидесяти. Так что, даже если крах произошел немногим больше полувека назад, этого вполне достаточно, чтобы никто из живущих не помнил, что было раньше.

- Тогда бы осталось множество материальных свидетельств, - не согласился Локхарт. - Многоэтажные дома не могли бесследно исчезнуть за полвека.

- Мы все еще не знаем, что здесь случилось, - напомнил де Сегюр. - Может, какая-то облегченная версия "серой слизи". Нанороботы разобрали на атомы все творения разума, но самих людей и прочие формы жизни не тронули. Люди в буквальном смысле остались голыми на голой земле. Очень многие, конечно, погибли от холода, голода, болезней, вспышек паники и насилия. Выжившие - среди которых должны были преобладать физически, а не умственно развитые люди - сохранили лишь то, что было у них в памяти. Никаких компьютеров, книг, чертежей и прочих носителей информации. Думаю, этого как раз было бы достаточно, чтобы не скатиться в каменный век, но и не подняться выше средневековья.

- А столетние деревья умеренного пояса тоже, по-вашему, вырастили нанороботы?

- Крушение цивилизации могло произойти гораздо позже, чем изменился климат.

- Ну хорошо. Но как же тогда, по-вашему, сохранились гипотетические машины Хагентрауба?.

- Возможно, что-то успели спасти в герметичных убежищах, но из-за коллапса всех прежних социальных институтов не сумели этим воспользоваться. И холм, на котором стоит замок - как раз такое убежище. Впрочем, это, конечно, лишь гипотеза.

- Думаете, Хагентрауб заинтересован в нашей, гм, технической поддержке? Если, конечно, хоть кто-то из нас в состоянии таковую оказать.

- В чем именно он заинтересован, я знаю, разумеется, не больше вашего. Просто не будем делать поспешных выводов. Дармонт предложил нам союз от имени Арвика и Хагентрауба. После этого - совпадение или нет - Дармонта убирают, а нас вынуждают бежать при помощи людей Фабиаса...

- Которых тоже изрядно "поубирали", - мрачно напомнил Локхарт.

- Да. Возможно, за этим стоит Бронгар, которому, конечно, было выгодно стравить своих соперников. Возможно, кто-то другой. Возможно, это вообще какой-то внутрихассенвортский конфликт, о котором вожди партий не имеют понятия. Но предложение Дармонта может быть все еще в силе.

- Несмотря на то, что сам он, вероятно, мертв, а его гвардейцы нас чуть было не прикончили?

- Несмотря на это. Гвардейцы Дармонта - это не люди Хагентрауба.

Локхарт открыл рот и вдруг замер:

- Слышите?

- Что именно? А... должно быть, лошадей ведут на водопой.

- Нет. Кто-то скачет сюда.

Де Сегюр вновь прислушался.

- Да, - мрачно согласился он. - И не один.

Теперь уже не было сомнений - остановившихся на привал путников настигал новый конный отряд, и, судя по лязгу и бряканью, не безоружный. Возможно, конечно, артисты интересовали этих всадников не больше, чем предыдущих. Но те скакали к замку, а эти - от замка, да и встреча в глухом лесу внушала как-то меньше оптимизма, чем на открытой местности. Всадников еще не было видно за деревьями; Локхарт и де Сегюр быстро переглянулись - обоих посетила одна и та же мысль. Их двоих уже сейчас практически не видно с поляны; стоит им сделать еще несколько быстрых шагов в глубь леса - и они скроются окончательно. Преимущество конного над пешим теряется в чаще, собак у преследователей - если это преследователи - нет (иначе был бы слышен лай) - даже выяснив у оставшихся на поляне, что должны быть еще двое, или же зная это заранее, их едва ли найдут. Де Сегюр даже сделал движение в сторону чащи, но все же остановился, вспомнив о субординации.

- Я должен вернуться к своим людям, - твердо произнес Локхарт. - Вы... можете спрятаться и наблюдать. Дальше действуйте по обстановке.

Де Сегюр кивнул и с удивительным проворством нырнул в густую тень между деревьями. Полковник развернулся и вышел на поляну как раз в тот момент, когда туда же въехали всадники.

На сей раз их было не слишком много - около дюжины, считая нескольких, маячивших за деревьями. Большинство было облачено в легкие доспехи из грубой кожи с нашитыми металлическими бляшками и островерхие шлемы; за плечами у них висели луки и колчаны со стрелами. Лишь передний - очевидно, главный - был в кольчуге с блестящим нагрудником и с мечом на поясе. Забрало его круглого шлема было поднято, открывая худое и длинное, серое от налипшей на потную кожу пыли лицо с короткой бородкой.

- Кто такие и куда направляетесь? - хрипло осведомился он; казалось, пыль не только облепила его лицо, но и забила горло.

Ференц спокойно выступил вперед.

- Мы мирные люди, сударь, бродячие артисты, и не хотим ничего дурного; а направляемся в Дракенхайм, чтобы выступать перед гостями, которые съедутся на коронацию.

- Артисты - это хорошо, - произнес офицер; по его тону можно было предположить, что он прекрасно знал, кого именно нагнал, и спрашивал лишь для проформы - или для того, чтобы проверить, не станут ли ему врать. - Дракенхайм подождет. Езжайте за нами, сегодня вам выпала честь развлечь не уличную чернь, а нашего сюзерена и его гостей.

- Это и в самом деле высокая честь, сударь, - поклонился Ференц, - однако смиренно прошу простить меня и моих людей. Мы устали и сейчас совершенно не готовы к выступлению, в особенности - достойному столь высоких особ, а потому лишь испортили бы сим досточтимым господам все удовольствие.

- Об усталости еще могли бы говорить ваши лошади, но не вы, - презрительно скривил губы командир отряда. - Если выступите как следует, получите достойную плату и угощение с графского стола - надеюсь, это вас взбодрит?

- Еще раз почтительнейше прошу прощения, сударь, - Ференц склонился еще ниже, - но...

- Это не просьба, комедиант, - отрезал офицер. - На землях графа Хагентрауба воля графа Хагентрауба - закон. Так вы поедете сами, или тащить вас на аркане?

Последнее, похоже, отнюдь не было фигурой речи, так что Ференц, вздохнув, изъявил повиновение.

- Сколько вас? - осведомился графский посланник. - Выходите все, чтобы я мог на вас взглянуть.

Путники нехотя выстроились возле повозок; несколько человек вылезли из фургонов. Офицер сделал знак одному из своих людей; тот спешился и прошел вдоль повозок, заглядывая в каждую.

- Пятнадцать, - подвел итог офицер. - Большая у вас труппа.

- Мы даем самые разные представления, - пустился в объяснения Ференц. - И потешные номера для простого народа, и большие пьесы для благородной публики, что, правда, требует предварительной подготовки и...

- Это все? - требовательно перебил его офицер.

Ференц на мгновение замешкался. Он уже знал, что не хватает двоих - де Сегюра и одного из братьев-силачей. Причем, если в отношении последнего у Ференца, вероятно, уже было мнение, что хуже - взять его с собой или бросить одного в лесу, то как поступать по отношению к одному из чужаков, он не знал. Руководитель труппы обменялся быстрым взглядом с Локхартом. Полковник понял, что Ференц не больше него знает, насколько опасно полученное ими "приглашение", и еле заметно качнул головой.

- Мой брательник за водой пошел, - откликнулся в это время второй силач, снимая, таким образом, с Ференца ответственность и за это решение. - Щас вернется.

- Позови его, - потребовал офицер. - Не век же нам его тут дожидаться.

- Ти-больд! - рявкнул силач во всю мощь своих легких. - Тибольд, бросай свои ведра, иди сюда!

Локхарт оценил этот призыв - по "бросай свои ведра" Тибольд вполне мог сообразить, что зовут его вовсе не ради чего-то хорошего, и истолковать "иди сюда" в диаметрально противоположном смысле. Что, кстати, станут делать люди Хагентрауба, если один из артистов так и не покажется? Отправятся прочесывать окрестности? Или махнут рукой - "да черт с ним, поехали, без него управитесь!"? Если их действительно зовут всего лишь для развлечения графских гостей, логично ожидать второго. Но если это лишь предлог...

Однако эти размышления прервал треск веток в лесу, и вскоре на поляну медвежьей походкой вышел сам Тибольд с полными ведрами в обеих руках - бросать общественное имущество он, очевидно, все же не стал.

- Чего это тут? - осведомился он с видом самым простоватым - типичный деревенский увалень, вся сила которого ушла в мускулы, минуя мозги. Но Локхарт сильно сомневался, что он и в самом деле так прост - как, впрочем, и каждый в этой труппе.

Тибольду объяснили, что артистов зовут выступить перед самим Хагентраубом.

- Прям щас, что ли? Это как же, мы же даже не обедамши? - силач кивнул на разожженный, но уже оставленный без присмотра костерок.

- Отобедаешь с графской кухни, - усмехнулся в ответ офицер. - Если заработаешь. Гасите огонь, не хватало нам еще пожара в графском лесу, и поехали.

Тибольд поставил одно из ведер на землю и опрокинул на костер второе; Люкас и еще двое уже поспешно запрягали коней в повозки. Пять минут спустя все уже были готовы. Об отсутствующем "Арчи" никто, конечно, не обмолвился ни словом.

Повозки тронулись, сопровождаемые конным конвоем. И вдруг со стороны только что оставленной поляны донеслось: "Эй, подождите!"

Всадники оборачивались, некоторые натянули поводья. Из фургонов выглядывали караванщики, узнавшие, разумеется, голос. Караван догонял де Сегюр.

- Ты еще кто? - неприветливо осведомился командир конников, подавая коня назад, чтобы рассмотреть его между фургонами (командир ехал справа от каравана, в то время как де Сегюр бежал слева)

- Я... с ними.

- А раньше где ты был?

- По нужде ходил, - огрызнулся граф. - Что, обязательно кричать об этом на весь лес?

- Ишь, какой стеснительный, - фыркнул офицер. - Он правда из вашей труппы? - крикнул он, обращаясь к остальным.

Несколько голосов откликнулись утвердительно.

- Что ж вы сразу не сказали, когда я спрашивал, все ли тут? - офицер явно понимал ответ на этот вопрос и лишь забавлялся, ожидая, как они будут выкручиваться.

- Так ежели он сам просрет свой заработок, нам больше достанется! - нашелся Хайнц.

Некоторые солдаты довольно гыгыкнули.

- Ладно, засранец, запрыгивай, - милостиво разрешил офицер.

Де Сегюр догнал свою вторую повозку и забрался внутрь. Он ничего не сказал и вообще сохранял профессиональную невозмутимость, и все же Локхарт явственно прочитал в его взгляде: "Знали бы эти средневековые скоты, что мой титул не ниже, чем у их хозяина - а род так и куда древнее!"

- Все же решили лично встретиться с Хагентраубом? - негромко спросил Локхарт.

- В конце концов, это моя работа, - ответил де Сегюр.

Локхарт подумал, что, даже услышь этот ответ солдаты, они бы решили, что речь о работе комедианта. Хотя полковник сомневался, что едущие снаружи могут их расслышать, он тоже предпочел избрать дипломатичную формулировку:

- Не говорите ему... ничего такого, что он не готов услышать.

Это означало - "если он действительно считает нас просто бродячими артистами, не раскрывайте, кто мы."

- Постараюсь доставить графу то удовольствие, на которое он рассчитывает, - кивнул де Сегюр.

Локхарт полагал - как, вероятно, и остальные - что они едут обратно к замку, но неожиданно повозки стали заворачивать влево. "Куда это мы?" - спросил он у артистов, но те понимали не больше, чем он сам. Полковник высунулся из фургона и увидел, что они свернули с главного тракта на узкую лесную тропку, где кавалеристы уже не могли сопровождать повозки по бокам - даже и сами фургоны здесь периодически цепляли за ветки брезентовыми боками - и потому всадники и повозки вытягивались в единую длинную колонну, перемежаясь друг с другом.

- Куда мы едем? - крикнул Локхарт ближайшему из лучников (их офицер ускакал вперед). - Разве не в замок?

- Нет, - откликнулся тот.

- А где же мы должны будем выступать?

- Его сиятельство охотится со своими гостями.

- Надеюсь, не на людей, - пробормотал Локхарт, забираясь обратно в фургон. - Похоже, взглянуть на замок изнутри нам не удастся, - сообщил он де Сегюру.

Тот пожал плечами - мол, что поделаешь? - но, несомненно, был разочарован. Надежда найти в замке свидетельства в пользу своей гипотезы была одной из причин, по которой де Сегюр решил все же присоединиться к увозимым силой товарищам. Впрочем, тот факт, что в замок не пускают посторонних - даже и артистов, которых желает видеть сам же Хагентрауб - тоже мог быть косвенным свидетельством, что что-то за этими могучими стенами нечисто. Хотя это могло быть и обычной предосторожностью против шпионов или и вовсе случайным совпадением.

Если тракт, даже и проходя через лес, шел более-менее ровно с востока на запад, то теперешняя тропа то и дело петляла, огибая буреломы, болотца и бочаги, так что вскоре уже никто из астронавтов не сказал бы с уверенностью, в каком направлении они едут. Когда-то они знали свое положение в пространстве в любой момент и в любой точке Земли - но это было до того, как излучение инопланетного спутника выжгло их импланты. Теперь же, даже выглянув наружу, они не увидели бы никаких ориентиров - небо, ясное с утра, затянуло тучами, и мутно-серый свет, пробивавшийся сквозь листву над головой, не давал представления ни о солнце, ни о Кольце. В чаще царил сырой полумрак; время от времени под колесами чавкала вода или хрустела упавшая ветка. Графские лучники молча ехали вперед; в повозках тоже как-то затихли все разговоры, и вся процессия в целом менее всего походила на комедиантов, едущих кого-то веселить. Казалось, этот путь обречен закончиться скорее у какого-нибудь жертвенного камня, нежели у охотничьего бивака.

Однако в итоге тропинка вывела их к большому и крепкому бревенчатому дому посреди леса, который, впрочем, больше походил на небольшой форт, чем на охотничий домик. Графы Хагентраубы определенно всерьез относились к своей безопасности даже во время развлечений. Повозки въехали в огороженный частоколом двор, сгрудившись между оградой, основным зданием в два этажа и длинным сараем конюшни; вышедшие навстречу слуги принялись сноровисто распрягать лошадей. Почуяв чужих, залаяли невидимые отсюда собаки. То, что коням бродячих артистов нашлось место на графской конюшне - вероятно, и с сопутствующей порцией овса - следовало, конечно, воспринимать как большую честь, но одновременно это означало, что уедут отсюда они не раньше, чем им будет позволено. В чем, впрочем, и так не было сомнений.

Встречать артистов вышел седой, но крепкий человек в черно-красном котарди, чья выправка почти наверняка указывала на военное прошлое.

- Все, что годится на роль оружия, оставляйте здесь, - распорядился он. - Никаких номеров с ножами, стилетами и всем подобным, никакого жонглирования гирями, никаких фокусов с огнем.

- Разумеется, - кивнул Ференц. - Ничего, что могло бы потревожить его сиятельство или его гостей. Комические куплеты, баллады, простые безопасные фокусы и все такое. Но, должен заметить, не все из нас специализируются на таких номерах, а некоторые вообще не артисты, а лишь заботятся о реквизите, пропитании и лошадях. Прикажете заходить лишь тем, кто будет выступать?

Графский распорядитель - или кем он там был - окинул взглядом не такую уж маленькую компанию из семнадцати человек, дюжина из которых были мужчинами. Локхарт на его месте не стал бы пускать такое количество незнакомцев внутрь без тщательного обыска каждого... а возможно, даже и после такового. Много ли нужно времени человеку ловкому и тренированному, чтобы схватить какой-нибудь нож со стола или вертел из очага... Однако седой ответил:

- Заходите все. Его сиятельство щедр, и охота была удачной.

С другой стороны, подумал Локхарт, ведь это не мы к нему напросились, а наоборот. Довольно странно ожидать, что среди каравана, спокойно ехавшего мимо, окажутся убийцы, злоумышляющие против графа...

А не собираются ли нас в очередной раз подставить, мелькнула мысль у Локхарта, пока он вместе с остальными поднимался по деревянной лестнице из просторных сеней на второй этаж. Может быть, здесь готовится какая-то бойня - или заговор против графа, или, напротив, он сам желает прикончить кого-то из своих гостей. А обвинят во всем нас - поэтому и нужны были первые попавшиеся на дороге козлы отпущения, и чем больше, тем лучше... Но пути назад уже в любом случае не было.

Лестница привела их в большую прямоугольную комнату - скорее даже залу. Сквозь узкие окна, больше похожие на бойницы, проникало не так уж много света пасмурного дня, даже витые свечи в громоздких кованых канделябрах на столах не полностью развеивали полумрак. На стенах чередовались охотничьи трофеи - головы серых и черных волков, огромных клыкастых кабанов и даже медведей гризли ("неужели и они тут теперь водятся?", подумал Локхарт), гобелены со сценами охоты и вертикальные, во всю высоту стены, черно-красные знамена. Потолка не было вовсе - вместо него высоко над головами скрещивались тяжелые балки, а над ними уходили во мрак крутые скаты пирамидальной крыши. Но не это было самым примечательным. С трех сторон вдоль стен шел широкий помост, на котором стояли столы, оставляя проход позади - или, скорее, три помоста разной высоты. Самый высокий, напротив входа - и он же самый короткий - очевидно, предназначался для Хагентраубов и их почетных гостей. Из двух параллельных помостов слева и справа от него выше был тот, что по правую руку от хозяина; сюда сажали гостей попроще, а также егерей и дружинников в ранге выше простого солдата. Наконец, самый низкий помост служил, по всей видимости, для челяди - в большом замке ей, возможно, и не дозволялось есть в одном зале с господами, но здесь, в охотничьем доме, порядки были более демократичными (ныне, однако, стоявший здесь стол был пуст - то ли теперешний Хагентрауб не разделял заведенных предками демократических традиций, то ли сегодняшние застольные разговоры не предназначались для холопских ушей). Но даже и этот помост возвышался над полом достаточно, чтобы вошедшие чувствовали себя, словно на дне ямы, где даже последний графский псарь или поваренок может взирать на них свысока - не говоря уже, разумеется, о хозяевах. Даже голова Вельо, подойди он вплотную к графскому столу, едва приподнималась бы над столешницей.

Локхарт подумал, что это не только способ "поставить на место" всякого визитера - а входили сюда, наверное, не одни лишь призванные для развлечения комедианты - но и остроумная мера безопасности: нанести удар сидящим за столами из такой позиции невозможно, и даже брошенный снизу вверх нож скорее попадет либо в стол, либо в стену над головой сидящего. Никаких явных охранников в зале, куда только что пустили семнадцать незнакомцев, видно не было, но полковник не сомневался, что сидевшие за вторым столом вполне способны постоять за себя и своего сеньора - или сеньоров. Как, наверное, и сами эти сеньоры; взгляд Локхарта, быстро обежав помещение, сосредоточился на людях, сидевших за главным столом. Их было шестеро, все, вполне предсказуемо, мужчины, ни один из них, вероятно, не моложе сорока, и выглядели они, в общем, так, как в представлении полковника и должны были выглядеть пирующие средневековые феодалы: усатые и бородатые (гладко выбрит был лишь один из них, сидевший ближе к левому краю), с прическами, более похожими на копну (у одних гладкую, у других довольно-таки растрепанную - но это, по всей видимости, определялось естественным типом их волос, а не искусством цирюльника), облаченные - насколько можно было разглядеть поверх стола - разумеется, не в доспехи и не в какие-нибудь расфуфыренные придворные одеяния, а в простые кожаные и замшевые куртки. На столе перед ними - так же, как и перед менее знатной публикой по правую руку от них - были довольно беспорядочно расставлены кувшины и блюда с яствами; судя по тому, что на некоторых блюдах громоздились лишь кости и объедки, пирушка шла уже давно. На самом большом блюде посередине господского стола покоился наполовину объеденный скелет кабана - не столь гигантского, как былые обладатели взиравших со стен голов, но и явно не поросенка. Неужели шесть человек могли съесть столько мяса, подумал Локхарт почти с восхищением. Нет, скорее кусками с хозяйского стола здесь жалуют и публику попроще... Который все же из них Хагентрауб - третий слева или третий справа? Пожалуй, Локхарт поставил бы на второго - у того, стриженного короче прочих, было резкое и грубое лицо старого рубаки, с квадратной челюстью, седыми висками и стальным взглядом, с каким не хочется встречаться даже союзнику, не говоря уже о враге. В то же время это не было лицо тупого громилы - оно определенно принадлежало человеку неглупому и оттого лишь более опасному. Из таких выходят хорошие генералы и скверные правители.

- Артисты, ваше сиятельство, которые будут счастливы развлечь вас, - доложил встретивший их внизу.

- Что - все сразу? - иронически осведомился не тот, на кого подумал Локхарт, а его сосед слева. Черты его лица определенно отличались бОльшим изяществом: высокий гладкий лоб, узкий прямой нос, тонкие губы, мягко очерченный подбородок. Лишь глаза, слишком глубоко посаженные, практически невозможно было разглядеть; при таком освещении глазницы графа казались темными омутами. В черных, как смоль, и довольно длинных волосах не было ни намека на седину. Локхарт даже подумал, что борода и усы заставляют Хагентрауба выглядеть старше, чем он есть, но тут же вспомнил, что граф едва ли может быть моложе Дармонта, начинавшего службу под его знаменами.

- Нет, ваше сиятельство, не все из нас будут выступать, - поклонился Ференц, - но ваши слуги были столь любезны, что от вашего имени пригласили нас всех без исключения.

Де Сегюр позволил себе чуть улыбнуться, оценив шпильку. Жаль, правда, что оскорбивший его офицер остался внизу и не слышал, как его обозвали простым слугой, да еще и слишком много себе позволившим.

- Они следовали моему приказу, - спокойно ответил Хагентрауб, желая, как видно, подчеркнуть, что без его воли ничто не совершается в его владениях. В чем именно состоял приказ - найти каких-нибудь артистов? привезти именно тех комедиантов, что проехали мимо замка? может быть, задерживать всех путников на тракте? - он, конечно, не конкретизировал. - Пусть же те из вас, кто будет выступать, стараются за двоих, тогда угощение получат все.

О деньгах он не упомянул, но Ференц пружинистым шагом выступил вперед и застыл на несколько мгновений, разведя руки - все прочие тем временем выстроились в два ряда у него за спиной - а затем начал читать традиционное вступление:


Почтенная публика, добрые господа!

Сегодня наш путь привел нас сюда,

И мы будем счастливы дать представление

Только для вашего увеселения!


Мы ветер над полем, мы рябь на воде,

Сегодня мы с вами, а завтра мы где?

Мы облако в небе, мы пух на ветру -

Ловите момент! Мы исчезнем к утру...


Закончив читать, он низко поклонился, широким артистическим жестом поведя рукой; за ним поклонились и остальные, в том числе, нехотя, астронавты. Лишь теперь, вынужденно опустив глаза к полу, Локхарт заметил то, на что не обратил внимания сразу. Через весь пол, окаймленный помостами, шла щель, делившая его пополам; а быстро стрельнув глазами по сторонам, полковник увидел и металлические петли, подобные петлям больших ворот, у оснований левого и правого помостов. Выходит, Хагентрауб позаботился о своей безопасности - и, возможно, не только о ней - куда серьезней, чем показалось Локхарту в первый момент. Весь пол в обрамленной помостами части помещения представлял собой гигантский двустворчатый люк! И стоит кому-то - самому ли графу или начальнику его охраны - дернуть скрытый рычаг, как все, кто стоят на этом люке, полетят вниз, словно висельники в вестернах. Правда, падение едва ли будет смертельным, высота здесь метра четыре - маловато, чтобы убиться, но достаточно, чтобы поломать кости. Хотя кто знает, что там, внизу. Может, вовсе не пол первого этажа, а яма с кольями на дне.

И до самого конца представления все артисты должны были оставаться на этом ненадежном полу. (На тяжесть какого числа человек он вообще рассчитан, и не могут ли створки распахнуться случайно - или же просто потому, что хозяину что-то не понравится? Пожалуй, никогда еще понятие "провал" не наполнялось для труппы столь буквальным смыслом.) Выступавшие выходили на середину залы, остальные должны были стоять возле стены, через дверь в которой вошли (но едва ли кто-то успел бы допрыгнуть до двери или одного из помостов, если бы пол под ними и впрямь рухнул). Первым номером выступили Ференц, Клара и Готфрид, исполнив под лютню (или мандолину - Локхарт так и не разобрался в этом вопросе) довольно-таки скабрезные "комические куплеты"; затем на середину зала вышли двое акробатов, крутанули с места заднее сальто навстречу друг другу и под разухабистый аккомпанемент все того же инструмента лихо станцевали на руках, периодически встречаясь ногами в воздухе и звонко стукая при этом подметкой о подметку; потом Лучиано показывал фокусы - возможно, даже слишком хорошо, ибо рубака с квадратной челюстью заметил вслух: "Не люблю, когда меня дурят у меня же на глазах!" Возможно, это следовало счесть шуткой, но Лучиано счел за благо поспешно закруглить выступление и уступить площадку девушке по имени Марта, которая демонстрировала чудеса гибкости, кладя ступни себе же на плечи и изображала то змею, свивающуюся в кольцо, то кошку, чешущую ногой за ухом; из-за второго стола в ее адрес прозвучало несколько не особо пристойных комплиментов и предложений, но Марта никак не показала, что слышит это. Потом, словно желая придать происходящему более возвышенный лад, вперед вновь выступила Клара - на сей раз с Люкасом, у которого оказался неожиданно красивый голос - и они исполнили дуэтом длинную сентиментальную балладу.

Чем дольше Локхарт смотрел и слушал выступления, тем более он убеждался, что причин для беспокойства нет. Хагентрауб, по всей видимости, действительно пригласил их просто как артистов без всякой задней мысли. Допрашивать с пристрастием каждого относительно его биографии и обязанностей в труппе никто, похоже, не собирается, гости выглядят вполне довольными предложенной программой, даже сам Хагентрауб, в основном хранящий холодный вид, иногда позволяет себе слегка улыбнуться. Так что, если только механизм открытия пола-люка не сработает самопроизвольно... но, в конце концов, скольких визитеров он уже выдержал...

И вдруг, коротко перемолвившись с Ференцем - но не с Локхартом - вперед вышел де Сегюр. Коротко и с достоинством поклонившись Хагентраубу и его гостям, он начал читать стихи:


Смотрите, как тянется берег наш, длинный язык земли -

Его осушили наши отцы и стены плотин возвели.

Отбросили море на лигу вспять. Но ныне отцы мертвы.

Мы в мире под сенью плотин рождены, но мир наш кончен, увы.


Вдали прилив на плотины ползет, все пробуя пенным ртом.

У шлюзных ворот обгрызает края и гложет стены кругом,

Гальку несет назад и вперед, песок смывает, бурлив...

Мы ж слишком от берега далеки, чтоб знать, что творит прилив.


И мы с неохотой идем взглянуть и сбросить обузу с плеч:

Ведь это - плотины наших отцов, ни разу не давшие течь.

Чего нам бояться? В прошлом штормов хватало, в конце концов;

Мы только посмотрим, как там стоят плотины наших отцов.


А над болотом, где каждый дом порознь к земле прижат,

Измученный, жалкий и тусклый блеск струит, умирая, закат -

Ветер на запад унес искру, уголь в золе погас..

Мы отданы ночи и морю во власть, и море идет на нас!


Скотина в низине ревет у моста, сбиваясь возле дверей,

Разбужена шумом бегущих ног и вспышками фонарей.

Сбивайте засовы, спасайте скот, выпускайте на волю стада!

Низины тонут на наших глазах, отовсюду хлещет вода.


И в девять раз выше гребня плотин встают буруны во мгле.

И пена их - море, но море уже беснуется на земле.

Морской табун копытами бьет и сушу зубами рвет,

Покуда и берег, и дрок, и мостки не скроются в бездне вод.


Велите топливо людям собрать, масло, паклю, смолу.

Огонь, а не дым, будет нужен нам, коль рухнут плотины во мглу.

Пусть с колоколен люди следят (как знать, что покажет заря?) -

Гремящий колокол наверху, веревка в руках звонаря.


Да, все, что осталось - лишь ждать зари, на всех поделив свой стыд.

Отцы завещали плотины нам, но нами завет был забыт.

Нас предупреждали не раз и не два, но мы были хуже слепцов,

И вот - мы сгубили наших детей и предали наших отцов.6


Когда де Сегюр закончил, на некоторое время в зале воцарилась тишина.

- Дерзкие стихи, комедиант, - произнес, наконец, Хагентрауб.

- Автору нечего опасаться, ваше сиятельство, - спокойно ответил де Сегюр. - Он умер несколько столетий назад.

- Автору, может быть, и нечего, - согласился хозяин дома и всех окрестных земель.

- Я позволил себе избрать стихи, достойные великого правителя, а не куплеты, которыми веселят пьяную чернь, - произнес де Сегюр столь же хладнокровно. - Разве я был неправ?

- Кого ты хочешь обидеть больше, - усмехнулся Хагентрауб, - моих гостей или своих товарищей?

- Никого, ваше сиятельство. Орлам случается и ниже кур спускаться, но курам никогда до неба не подняться.

- Твой язык хорошо подвешен, но мы собрались здесь развлекаться, а не выслушивать мораль.

- Как и те, о ком шла речь в стихотворении, ваше сиятельство.

"Что он делает?! - подумал Локхарт. - Этот феодал сейчас прикажет его повесить... и нас всех заодно!"

Хагентрауб молча налил себе вина из кувшина и поднес серебряный кубок к губам. Не торопясь, сделал несколько глотков. Все молчали, ожидая его реакции.

- Что ж, - сказал он наконец, - мне нравится твоя смелость. Иногда полезно выслушать от бродячего комедианта то, что не решаются сказать собственные советники. Полезно, разумеется, не столько для меня, сколько для них, - граф улыбнулся тонкими губами; фраза явно имела конкретных адресатов в этой зале. - Прочти еще что-нибудь.

- Как будет угодно вашему сиятельству, - де Сегюр поклонился все с тем же холодным достоинством, как равный - равному (коими два графа по сути и были). - Из того же автора:


Человек из-под земли нас откопал

И расплавил в огненной печи,

Дал нам блеск, и форму, и закал,

По размеру обстрогал и обточил.


Дайте воду нам и уголь в срок.

Смажьте маслом - и пустите в ход.

Выполнять мы будем свой урок

Дни и ночи, дни и ночи напролет.


Мы послушны человеку, но заметь:

Нам чужда ошибка или ложь.

Ни прощать мы не умеем, ни жалеть -

За один случайный промах ты умрешь!


Мы сильнее, чем и нация, и царь -

Припадай с почтеньем к нашим рычагам!

Мы способны изменить любую тварь,

На земле мы уступаем лишь богам.


Но, хоть дымом можем скрыть мы небеса,

Звездным светом озарится снова тьма;

Несмотря на нашу мощь и чудеса,

Мы - не больше чем творения ума!7


- Уж не с тлукаляханского ли это перевод? - иронически осведомился единственный гладковыбритый. - Богам во множественном числе поклоняются там.

- Нет, мой лорд8, - ответил де Сегюр, - автор этих строк даже не слышал о Тлукаляхане.

- А ты сам?

- Я - всего лишь артист, странствующий по свету, и мне доводилось бывать очень далеко. В Тлукаляхане я, впрочем, не бывал, так что прошу простить, мой лорд, если вы ждете вестей оттуда, - это была, разумеется, еще одна дерзость, но она заслужила благосклонные смешки соседей гладковыбритого, хотя сам он сердито надулся. - Зато я могу доносить голос мертвых до ушей живых. И я полагаю, что для того, чтобы исполнить волю и доставить удовольствие графу Хагентраубу, мне нет нужды получать разрешение архиепископа.

Вновь послышались смешки. Его высокопреосвященство Фабиаса здесь определенно не жаловали.

- Красиво говоришь, - произнес Хагентрауб не без иронии в голосе. - Я бы даже мог взять тебя в свою свиту, но у тебя уже есть работа, а доверять лицедею почти так же неразумно, как доверять женщине, - граф допил вино из кубка и, после короткой паузы, поднялся из-за стола. - Пожалуй, я сыт, - объявил он, не уточняя, имеет он в виду еду или представление. - Можете продолжать без меня. Комедиантам подать мяса и вина и заплатить, как обычно, а затем проводить до тракта, - граф прошел направо по помосту и вышел через дверь в углу, почти незаметную в полумраке.

Появились слуги, указавшие артистам места на самом низком помосте. Здесь, в отличие от двух других, не было ни кресел, ни стульев - лишь грубо сколоченная деревянная скамья во всю длину стола, на которую с трудом втиснулись семнадцать человек. Еда, которую им подали, в буквальном смысле оказалась с графского стола - тот самый недоеденный кабан и несколько раздербаненных птиц (фазанов? тетеревов? куропаток?), у которых разборчивые лорды съели грудки, но оставили все остальное. Сами лорды, несмотря на приглашение Хагентрауба "продолжать", один за другим покинули залу вскоре после хозяина дома - впрочем, они действительно, должно быть, уже наелись до отвала, да и развлечений больше не ожидалось; следом за каждым из них выходил и кто-нибудь из-за другого стола, и Локхарт подумал, что это, скорее всего, их телохранители. Несколько человек за вторым столом все же осталось, но на артистов напротив они демонстративно не обращали внимания.

Хотя, разумеется, на костях и мясе не было следов зубов, а только лишь ножей (впрочем, лорды не стеснялись отрывать мягкие куски и руками), Локхарт и де Сегюр не могли отделаться от неприятного ощущения, что им подали объедки, и если полковник все же пересилил себя, то граф, убедившись, что за ним не наблюдают, почти не притронулся к еде. Остальные астронавты - не говоря уже об артистах - оказались не столь щепетильны; Вельо уплетал за двоих, что было вполне естественно при его габаритах, Шрамм хищно вгрызался в мясо, не обращая внимания на жир, стекающий по подбородку, а затем хлебал большими глотками красное вино, словно это была вода; прежняя идейная трезвость явно была забыта (впрочем, как убедился не любивший алкоголя, но все же пригубивший единственное поданное им питье Локхарт, вино крепким не было - по всей видимости, его и впрямь изрядно разбавили водой). Но долго пировать им не дали; вошел еще один слуга и известил артистов, что их кони готовы в путь, дав тем самым понять, что графское гостеприимство на этом закончилось.

Дожевывая на ходу - а кое-кто без особого стеснения прихватил большие шматки мяса с собой - труппа гурьбой спустилась вниз. Плату Ференцу вручили уже на улице - три золотых монеты. Судя по его реакции, это и впрямь было щедро. Локхарт тоже был доволен, но не платой, а тем, что они, кажется, благополучно унесли отсюда ноги. Де Сегюр, напротив, явно был неудовлетворен, и вовсе не потому, что Ференц, прежде чем лезть в свою повозку, бросил на него весьма колючий взгляд (хотя и не стал ничего говорить в присутствии людей Хагентрауба); даже когда фургоны тронулись, дипломат несколько раз выглядывал наружу в сторону охотничьего дома, словно ожидая, что Хагентрауб опомнится и пошлет за ним гонца. Однако владыка здешних земель, по всей видимости, совершенно потерял интерес к комедиантам, и даже обратно до тракта их сопровождал не прежний отряд во главе с офицером, а всего лишь пара рядовых лучников.

Зато Локхарту было что сказать своему подчиненному - который сам недавно признал этот статус - но он не мог затевать этот разговор в присутствии артистов, ехавших в том же фургоне. Пришлось ждать, пока караван не добрался сперва до тракта (здесь лучники их оставили, проводив взглядами удаляющиеся по тракту фургоны, а затем развернулись и скрылись в лесу), а затем и поляны, где им не дали сделать привал в первый раз. До темноты оставалось еще часа полтора, но ехать дальше смысла не было - до следующего удобного места стоянки, где Ференц изначально планировал заночевать, они бы теперь добрались только ближе к утру. Вместо этого предводитель труппы решил выехать пораньше, еще до рассвета - как-никак, они действительно торопились на коронацию, и несколько потерянных ими часов надо было как-то наверстывать.

Выбравшись наружу, Локхарт поманил де Сегюра за собой. У него мелькнула мысль, надо ли позвать остальных для общего обсуждения, или разумнее ограничиться разговором с глазу с глаз, и он поймал себя на том, что еще недавно не задумался бы об этом. Они знали друг друга восемь лет, считая предполетную подготовку, а в течение последних трех с лишним лет ни у одного из них в буквальном смысле не было никого ближе во Вселенной, чем остальные четверо. Тем не менее, близкими друзьями они так и не стали. Локхарт был уверен, что никакая фамильярность между командиром и подчиненными недопустима - причем в критических условиях недопустима в особенности, да и потребности в таковой не испытывал. Неизменно доброжелательный Якобсон, со своей стороны, тоже придерживался точки зрения, что в ситуации, в которой они оказались после кэйлианской катастрофы, ровные отношения всех со всеми лучше близкой дружбы, которая не может быть всеобщей, а стало быть, будет не объединять, а разделять их группу и потенциально провоцировать конфликты типа "двое против троих". Вежливый и рассудительный, тщательно избегавший любых конфронтаций де Сегюр, казался, тем не менее, воплощением своей профессии, той самой, где "нет ни друзей, ни врагов, а есть лишь вечные интересы". Что и неудивительно, ведь он был в своей области одним из лучших на Земле - как, впрочем, и все они, оборотной стороной чего была неизбежная профессиональная деформация, или "профессиональная оптимизация", как деликатно именовал это Якобсон. Шрамм был влюблен... влюблен во все, что летает; люди же интересовали его постольку-поскольку. Да, он готов был пожертвовать собой ради спасения своих пассажиров - что в итоге и сделал; но жертвовать собой и дружить - это не одно и то же. Хотя, возможно, они и могли бы сойтись с Локхартом - во всяком случае, и по темпераменту, и по сфере интересов эти двое были ближе друг к другу, чем остальные - если бы не принципиальная дистанция, которую держал командир (а Шрамм отнюдь не стремился нарушить). Вот разве что темпераментный Вельо охотно подружился бы с кем-то, подобным ему по характеру - однако среди выживших таких не было.

И тем не менее, уже более трех лет любой вопрос, касавшийся их группы, они обсуждали впятером - несмотря на то, что окончательное решение, разумеется, было за командиром. Разве что план аварийной посадки Локхарт и Шрамм сначала разработали вдвоем, как профессионалы - но и об этом плане и сопряженных с ним опасностях (по крайней мере, о большей части таковых) они затем честно известили остальных, не отделываясь отговорками типа "доверьтесь нам, мы знаем, что делаем"...

Но прежде, чем Локхарт успел принять какое-либо решение, к ним двоим быстрой походкой подошел Ференц.

- Я обещал доставить вас в Дракенхайм и заботиться в пути о вашей безопасности, насколько это будет возможно, - сердито произнес он, - но не в том случае, если вы сами будете этому мешать.

- В чем дело? - холодно удивился де Сегюр. - Разве мы плохо заработали? И разве ты сам не согласился на то, чтобы я в этом поучаствовал?

- Я думал, что ты прочитаешь самые обычные стихи для развлечения публики. Какую-нибудь любовную канцону или, еще лучше, героическую балладу. А не будешь делать одному из самых опасных людей в этих краях, если не вообще в стране, всякие политические намеки, которые могут ему и не понравиться. Если тебе охота вступать в подобные дискуссии, то, пожалуйста, без меня и без моих людей.

- Ну что значит "не делать намеки", - пожал плечами граф. - При желании их можно усмотреть в чем угодно. Вот вы с Кларой и Готфридом пели куплеты про старого мужа, молодую жену и любовника. А вы уверены, что ни для кого в зале - может быть, даже и для самого Хагентрауба - это не было животрепещущей темой?

- Ты, Арчи, или как тебя там на самом деле - хотя я этого не знаю и знать не хочу - не делай вид, будто не понимаешь, что я имею в виду.

- А что я, собственно, такого сказал? Всего лишь назвал его великим правителем, на что он вряд ли обиделся. Ну и напомнил об опасностях, грозящих Айринтии, и о том, что слава и деяния предков не спасают от проблем дня сегодняшнего.

- Вот только Хагентрауба нам и не хватало для их решения, - оскалился Ференц. - Слышал поговорку "не буди лихо, пока спит тихо"?

- Так тебя не устраивает не сам факт, что я поднял политическую тему, а то, что я поднял ее именно перед Хагентраубом? Чем же он так плох?

- Тем, что у меня другой наниматель, - огрызнулся Ференц. - Я не могу работать на одного, если порученные им мне подопечные работают на другого. Во всяком случае, если такое заранее не оговорено в контракте.

- Я не работаю на Хагентрауба, если ты об этом. Если бы я - мы все - это делали, нам едва ли понадобилась бы твоя помощь, чтобы пересечь его земли. Так... слегка прощупал его, не более чем.

- Я не собираюсь с тобой спорить, - отрезал Ференц. - Ни с тобой, ни с твоим... хозяином, - он посмотрел на Локхарта, хотя, вполне вероятно, имел в виду не его, а кого-то повыше. - Либо мы вместе едем в Дракенхайм, и вы - вы все! - ведете себя тише воды, ниже травы, и ни во что не вмешиваетесь. Либо вы идете своей дорогой, а мы едем своей.

- Мы едем, как ехали, - поспешно сказал Локхарт. - Я прошу прощения за выходку моего человека. Я не давал ему на это разрешения и сам как раз собирался его отчитать.

Ференц посмотрел на него внимательным взглядом. Затем - на де Сегюра, который невозмутимо произнес: "Мне жаль, что между нами возникло недопонимание. Больше такого не повторится."

- Ладно, - буркнул Ференц, вновь переводя взгляд на полковника. - Будем считать, что мы поняли друг друга. Потому что там, где слова не работают, в ход идут... другие методы, - он повернулся и пошел прочь.

- Между прочим, я действительно собирался высказать вам то же самое, - сказал Локхарт, едва одни отошли на край поляны подальше от фургонов.

- Он не клюнул, - произнес де Сегюр словно бы про себя. - Жаль.

- Ференц?

- Ференц - простой наемник, не имеющий никакого значения, - пренебрежительно отмахнулся граф. - Я о Хагентраубе! Я надеялся, что он как-то выразит желание переговорить со мной без свидетелей. Но увы.

- И на что он, по-вашему, должен был клюнуть? На ваши призывы спасать Айринтию?

- В первую очередь на стихотворение о машинах. Я внимательно следил за его лицом, но он ничем не показал, что эта тема ему интересна. Что он вообще понял, о чем речь.

- Вероятно, ваша гипотеза о хранилище под зАмком все же несостоятельна.

- Может быть. Или же он все-таки слишком осторожен. Хотя мне казалось, что он - игрок, а не собака на сене. И я дал ему понять, что мы можем возродить для него наследие предков и научить управлять этой силой, которая без нашей помощи, в неумелых руках, останется смертельно опасной. Дал понять настолько ясно, насколько это вообще было возможно - не считая, конечно, признания открытым текстом.

- Что ж вы не признались? - усмехнулся Локхарт.

- Вы мне запретили.

- Хорошо, что вы об этом помните, - желчно произнес полковник.- А это стихотворение... вы ведь не сами его сочинили?

- Нет, конечно. Это Киплинг. Как и первое. Я увлекался им в юности, перечитал все его стихи в оригинале. Многое, как видите, еще помню...

Локхарту почудилась некая шпилька в том, что француз демонстрирует свое превосходство над ним в знании пусть и не американской, но, во всяком случае, англоязычной поэзии, и он недовольно произнес:

- Меня стихи никогда особо не занимали. Впрочем, это неважно. Почему вы вообще решили, что мы должны предлагать Хагентраубу свои услуги? Я помню вашу идею насчет того, чтобы никому не отказывать в предложениях сотрудничества и лавировать, пока возможно. Но Хагентрауб вам ничего и не предлагал. Вы сами решили напроситься. Даже не посоветовавшись со мной... и остальными!

- Советоваться нам, как вы помните, было некогда, - возразил де Сегюр. - С того момента, как нас прихватили в лесу, мы ни на миг не оставались без свидетелей. Иногда приходится действовать на свой страх и риск, чтобы не упустить шанс. Думаю, что и вам в вашей пилотской карьере доводилось принимать быстрые решения, не согласовав их с диспетчером...

- Это другое, - поморщился Локхарт, но де Сегюр продолжал:

- А что касается айринтийских раскладов... нам ведь не нравится ни один из претендентов на престол? - произнес он с усмешкой. - Элинор слаба и несамостоятельна, Арвик неопытен и необуздан, а возможно - и вовсе унаследовал материнское безумие, Бронгар вообще маньяк. Лучший выбор из трех зол - это найти четвертую альтернативу.

- У Хагентрауба нет прав на трон.

- Если Элинор - марионетка Фабиаса, то Арвик мог бы стать марионеткой Хагентрауба.

- Если верно то, что мы успели узнать о принце, он не потерпит над собой чужой власти. Это вам не кроткая девушка, воспитанная священником.

- Регент при безумном короле. Ну а дальше, как вариант, опять-таки брак с Элинор, которая не станет королевой, но чей сын от графа унаследует корону после смерти Арвика, который, как безумец, конечно, умрет холостым. При опять же регентстве Хагентрауба, если его сын к тому времени еще не будет совершеннолетним.

- Зачем так запутанно? - усмехнулся Локхарт. - Почему бы Хагентраубу не посвататься к ней сразу?

- Потому что сейчас они - враги, и она ему откажет. А вот если граф станет всесильным правителем, Элинор придется стать гораздо сговорчивее.

- Кстати, а кто вам сказал, что Хагентрауб не женат?

- Эта проблема решаема, - отмахнулся де Сегюр.

- Так, как с леди Агатой?

- Способы есть разные, - пожал плечами граф. - Любой брак можно расторгнуть. Если есть закон, мешающий этому... закон можно изменить. Особенно если ты регент.

- Как все сложно. Но главное - сам он, по вашей схеме, на трон так и не взойдет.

- Как вы справедливо заметили, у него нет на это прав.

- Почему бы ему просто не захватить власть силой и не короноваться явочным порядком?

- Тоже вариант, - согласился де Сегюр с видом бармена-виртуоза, которому вместо сложного коктейля из полудюжины ингредиентов заказывают неразбавленное виски. - Но, как я понял из вашего рассказа, в Айринтии ценят легитимность и считают важным сохранение "крови Йоргела" в династии. Даже если ради этого ее придется пролить.

- И вы думаете, Хагентрауб не думал обо всем этом и без ваших подначек? Если, конечно, власть над королевством его вообще интересует, что, между прочим, не факт. Желание расширить привилегии своего рода еще не означает желания взвалить на себя ответственность за всю страну.

- Очень может быть, что и думал, - вновь согласился де Сегюр, игнорируя последнюю реплику. - но почему бы не предложить ему союз? Даже если у него нет никаких машин... а тем более если есть.

- Союз с кем? С бродячими комедиантами?

- Он сказал, что не доверяет лицедеям, - кивнул де Сегюр, - но это еще не значит, что он и в самом деле нас за них принял. Вполне возможно, что это был его ответ - мол, пришлите официального посла... или, по крайней мере, не прячущегося под маской, тогда будем разговаривать. Вообще-то не очень умно требовать соблюдения протокола в неспокойные времена... хотя с другой стороны, и риск самозванцев и провокаторов, конечно... Вы ведь обратили внимание на его слова насчет женщин?

- Думаете, он имел в виду Элинор?

- Кого же еще?

- Просто женщин, - пожал плечами Локхарт. - И просто лицедеев. Не за всякими словами стоит второй смысл.

- Возможно, - вновь не стал спорить де Сегюр. - Но, во всяком случае, я дал ему понять, что я не на стороне Фабиаса - и Элинор, соответственно.

- Хотя нас везут именно их люди. Вам, очевидно, пришлось бы их сдать, чтобы доказать свою лояльность Хагентраубу, - усмехнулся Локхарт.

- Я думал об этом, - невозмутимо подтвердил де Сегюр. - Если бы Хагентрауб показал свою заинтересованность...

- Ну, знаете! - возмутился полковник. - Это уже совершенная... - ему не хотелось бросать в лицо члену своей команды слова "подлость" или "гнусность", но он не представлял, как это можно назвать более мягко.

- Что? - не дождался определения де Сегюр. - Это просто наемники, которым за нас заплатили. Думаете, они поступили бы с нами лучше, если бы им это было выгодно?

- Уже поступили. Ференц предложил нам мирно разойтись и не более чем, если мы хотим играть на другой стороне.

- Угу, предложил, - усмехнулся граф. - "Вы идите, мы поедем." Что это значит на практике? Если бы мы сказали "ладно, мы уходим" - пешком посреди глухого леса, заметьте - чем бы это обернулось? Они бы убедились, что мы им больше не союзники, догнали бы нас на конях - которых ради такого случая можно было бы даже выпрячь из повозок - и прикончили бы без каких-либо свидетелей и помех.

- Это ваша паранойя, - не стал уже сдерживаться Локхарт. - Или, как сказал бы Якобсон, рационализация. С целью оправдать предательство людей, рискующих ради нас жизнью.

- То, что произошло в Хассенворте - тоже моя паранойя? - спокойно осведомился де Сегюр.

Локхарт не нашелся, что ответить.

- Там в подземелье нас тоже должны были ждать люди, рискующие ради нас, - продолжал граф. - Которые должны были поменяться с нами одеждой и позволить арестовать себя вместо нас. Что они сделали на самом деле?

- Я так понял, их схватили, а вместо них нас поджидали гвардейцы...

- А я так понимаю, что ловушку нам устроили те самые люди. Поэтому Ильза спокойно заговорила с ними, как не стала бы говорить с чужаками и тем более с солдатами. Лишь потом она, должно быть, заметила прятавшихся в темноте гвардейцев, но было уже поздно.

Локхарт помолчал.

- "Нам чужда ошибка или ложь", - процитировал он после паузы. - Конечно, современные машины... то есть машины нашего времени имели многократные защиты от ошибок пользователя, тех самых случайных промахов. Но вот отношение ко лжи, полная несовместимость с нею - это то, что всегда привлекало меня в мире машин. Да, какой-нибудь прибор может выдавать неверную информацию из-за неисправности, но он никогда не будет делать этого преднамеренно. И любая машина, от простого штурвала с механическими тягами до суперкомпьютера, будет исполнять ровно ту команду, которую ты ей дал, а не строить предположения о том, что ты имел в виду на самом деле и как, соответственно, следует поступить, исходя из этого и еще из кучи фальшивых условностей. Если ты имел в виду не то, что выразил явно и четко - ты сам виноват и получишь соответствующие последствия. Вплоть до того, что не надо спрашивать "как дела?", если ты и в самом деле не хочешь услышать, как дела у твоего собеседника... И по этой же причине я всегда испытывал отвращение к политике.

- Тем не менее, теперь вы политический деятель, - констатировал де Сегюр. - По крайней мере как глава нашей группы.

- Снова хотите предложить мне отречься в вашу пользу? - неприязненно произнес Локхарт.

Ответить граф не успел (а возможно, и не собирался делать этого с только что воспетой полковником четкостью); к ним подошли Вельо и Якобсон.

- Ференц был недоволен? - проницательно осведомился врач.

Локхарт кратко пояснил, в чем дело, подчеркнув, что полностью поддерживает требование Ференца.

- Вот и правильно, - согласился Вельо. - По-моему, этот Хагентрауб - весьма малоприятный тип. Счастье еще, что мне не пришлось изображать перед ним силача...

- На вас не угодишь, доктор, - пожал плечами де Сегюр. - Напоминаю, что мы в средневековом королевстве. Настоящем, а не сказочном. Махатму Ганди вы здесь вряд ли встретите, а если бы и встретили - он был бы наихудшим кандидатом на власть в стране, которой грозят как внутренний хаос, так и внешние враги.

- Нет, я не хочу сказать, что он какой-то Темный Властелин из мультиков, - отступился Вельо, - уж во всяком случае, наверное, он лучше педофила-детоубийцы. Но уже хотя бы тот способ, которым он "пригласил" нас к себе... да, в итоге нас накормили и заплатили, но ведь можно же было позвать по-хорошему? Мы же свободные люди, а не его холопы!

- Здесь, похоже, вообще в моде подобный способ приглашения, - пробормотал Локхарт.

- Это средневековые понятия о праве и морали, - терпеливо повторил де Сегюр. - Это не мир XXI века, где даже уборщику говорили "сэр". Он - крупный феодал, стоящий лишь на ступеньку ниже короля, практически суверенный государь на своих землях. Через которые едут какие-то безродные артисты. Да, не его вассалы. Но в своих владениях он имеет право приказывать нам, как, скажем, генерал имеет право приказывать рядовому - не обязательно даже своему подчиненному, вообще любому рядовому, просто как старший по званию. Вы же не станете считать генерала злодеем только потому, что он не обращается к рядовому со словами "будьте любезны, сэр"?

- Наверное, вы правы, - вздохнул лингвист, - но если такой вот генерал без малейшего сожаления и колебания пошлет нас под пули - или что там теперь вместо, стрелы и копья - нам не будет легче оттого, что он делает это не по личной злобе, а исключительно из своих стратегических соображений.

- А где Шрамм? - предпочел сменить тему Локхарт.

- Кажется, он упросил Люкаса еще попрактиковаться, - улыбнулся Якобсон.

- Он делает успехи в фехтовании?

- Не мне об этом судить, но, кажется, да.

- А как ваша рука, доктор? Не лучше?

- Увы, - покачал головой Якобсон. - В моем случае, если какая-то ремиссия и возможна, то это произойдет не быстро. Успехи Шрамма, как я понимаю, объясняются не тем, что в его мозгу прорастают новые капилляры или нервы - на это требуется больше времени - а активизацией того, что уже было раньше, но как бы находилось под спудом.

"Угу, - подумал Локхарт. - Это как айсберг. Уничтожь верх, отними у человека половину интеллекта - и наверх всплывет то, что прежде находилось под водой. Хорошо, конечно, если это просто склонность и способность к фехтованию. Но что там еще, в этих глубинах..." Ему вспомнилось, как неприятно ел Шрамм. Раньше он никогда себе такого не позволял. Не то чтобы он отличался безупречно-ледяной вышколенностью прусского аристократа - коим никогда и не был - но в быту всегда был столь же аккуратен, сколь и в пилотировании. А теперь... теперь он просто жрал, называя вещи своими именами.

Да и Вельо, в общем-то, тоже не очень-то от него отставал, хотя его интеллект в порядке. Возможно, деградация ожидает всех нас, поврежден мозг или нет. Одно дело, когда доктор наук общается с другими докторами, и совсем иное - когда с варварами. Это даже хуже, чем те необитаемые острова, на которых дичали потерпевшие крушение моряки. Отрицательный пример хуже, чем никакого примера. Человеку свойственно перенимать образ поведения окружающих, и что хуже всего - перенимать бессознательно, это древний адаптационный механизм выживания. Физического выживания, которое может быть одновременно и гибелью личности...

С другой стороны, как же антропологи, годами жившие даже не в средневековье, а в первобытных племенах, и остававшиеся цивилизованными людьми? Хотя им, наверное, помогал как раз резкий контраст. Потенциальный барьер, культурная пропасть, которую нельзя преодолеть, не заметив. А эти люди - не голые раскрашенные дикари, они почти такие же, как мы. Почти, да. Человека от шимпанзе тоже отличает менее двух процентов генов... И кстати - у антропологов сохранялся хотя бы ментальный образ цивилизации, в которую они должны вернуться. А если бы они знали, что возвращение невозможно?

- Мы должны держаться вместе, - сказал Локхарт. - Что бы ни случилось.

Остальные, не знавшие хода его мыслей, посмотрели на него с удивлением.

- Мы ведь уже обсудили это, - мягко заметил Якобсон.

- Да. Но мало ли какие идеи могут возникнуть у кого-то в будущем. Разногласия на тему того, кого нам следует поддерживать... и, соответственно, искушение разбежаться по разные стороны здешних баррикад. Так вот мы не должны этого допустить. Даже если кто-то будет считать, что остальные неправы, он должен остаться с ними. Не потому даже, чтобы не воевать друг против друга. Просто это единственный способ остаться собой. Иначе этот мир нас сожрет и переварит.

- Вы все же хотите от нас клятвы верности? - улыбнулся де Сегюр.

- Я хочу, в первую очередь, осознания того, что я только что сказал. Тогда никакие формальные клятвы не понадобятся. Но если данное слово поможет, то я первым даю свое.

- И я, - охотно поддержал его Вельо.

- Я тоже, - сказал Якобсон.

- Ну, если вам так угодно, - туманно сформулировал де Сегюр.

Шрамм при разговоре не присутствовал, и Локхарт подумал, что позже надо взять слово и с него... но так и не сделал этого. Потому ли, что Якобсон утверждал, что бывший пилот и так будет теперь хранить лояльность, "как верный пес"? Или же потому, что на самом деле Шрамм уже куда больше принадлежал этому, а не прежнему миру?

Больше в этот день никто не потревожил караванщиков, а за два часа до рассвета они вновь тронулись в путь.

Кони, с равнодушной покорностью исполнявшие свою службу в любое время суток, шагали по ночному тракту через лес, погруженный в кромешный мрак - плотная низкая облачность полностью скрыла все небесные источники света, включая Кольцо, и не отражала, в свою очередь, никаких огней с земли, как это было бы в более привычную астронавтам эпоху. На многие мили вокруг не было ни единого огонька, если не считать тусклых масляных фонарей, покачивавшихся в такт движению фургонов - у каждой повозки их было два, один спереди, подвешенный под первым ребром фургона практически над головой возницы, второй сзади внизу, на крюке, торчащем из заднего борта. Их свет лился через стеклянные грани во все стороны, а не конусом вперед, но хватало его, чтобы кое-как отвоевать у темноты лишь три-четыре метра. Впрочем, при невысокой скорости повозок, да еще и на абсолютно пустой дороге, больше и не требовалось.

Внезапно Клара, правившая первой повозкой - артисты занимали место возницы по очереди, и был как раз ее черед - натянула поводья, вслушиваясь и всматриваясь во тьму. Лучиано, подремывавший на козлах второго фургона, не заметил этого вовремя - но, поскольку его "мотор" имел собственные глаза, столкновения не произошло; лошадь остановилась сама, почти уткнувшись в задний фонарь первой повозки. Встали и остальные; послышались встревоженные голоса, спрашивающие, что случилось. Ференц вылез на козлы рядом с девушкой, задавая ей тот же вопрос.

Ответить Клара не успела - точнее, ответ уже не понадобился. Отдаленный звук и едва различимое движение во мраке, которые она уловила несколько мгновений назад, обернулись уже вполне отчетливым, стремительно приближающимся топотом копыт, и в круг света перед повозкой вылетел конь на полном скаку. Весь черный, он казался сгустком ночной тьмы, породившей и изрыгнувшей его навстречу каравану; в свете фонаря сверкнули лишь глаза, бронзовые кольца и пряжки сбруи и оскаленные зубы. Всадника не было.

Все произошло настолько внезапно и быстро, что никто из артистов, выглянувших из повозок - хотя многие из них обладали превосходной реакцией - не успел как следует разглядеть коня, не говоря уже о том, чтобы попытаться его остановить. Вороной промчался мимо фургонов так, словно за ним гнались адские демоны - или же он сам был демоном, преследующим грешную душу - и снова канул в черноту ночи. Собственные лошади караванщиков, напуганные пронесшимся мимо призраком, мотали головами и пятились; первая повозка сдвинулась назад, и горячее железное ребро фонаря коснулось ноги кобылы, запряженной во второй фургон. Та с резким ржанием отпрянула, тараня своим фургоном следующую лошадь и распространяя хаос и сумятицу дальше... В итоге последний фургон развернуло поперек, и он съехал задом с дороги, врезавшись в ствол дерева; висевший сзади фонарь разбился, и горящее масло потекло на древесную кору и устилавшую землю сухую хвою.

Тут уже реакция проявилась, как должно: сразу из нескольких повозок выскочили люди сбивать и затаптывать огонь, а сам фургон поспешно откатили обратно на дорогу, пока пламя не перекинулось на него. Дружными усилиями огонь удалось потушить прежде, чем он успел наделать бед. Лошадей успокоили, перепутавшуюся упряжь привели в порядок, фургоны вновь выстроили в походную колонну - но трогаться с места не спешили. Никто не знал, откуда взялся ночью в глухом лесу бешено несущийся конь без всадника - но всем было ясно: там, откуда он прискакал, едва ли случилось что-то хорошее.

К чести артистов, несмотря на весь зловещий антураж сцены, словно бы взятой из какого-нибудь рассказа Эдгара По, никто из них не стал строить суеверных предположений. Впрочем, и отпечатки подкованных копыт на озаряемой фонарями пыльной земле свидетельствовали, что черный конь не был призраком.

- Видимо, на кого-то напали недалеко отсюда, - высказал наиболее вероятную версию Готфрид. - Он не смог бы долго скакать так.

- Без всадника вряд ли, а вообще смог бы, - заметил Люкас. - Судя по тому, что я успел рассмотреть, это фриз. Одна из лучших рыцарских пород. На таком не станет ездить простой горожанин - и даже купец, который хоть и мог бы позволить себе это по деньгам, но предпочтет лошадку посмирнее.

- Разбойники в лесу напали на рыцаря? - усомнился Лучиано. - Обычно они не наглеют до такой степени.

- Если он ехал не в доспехах, почему нет, - возразила Матильда. - Не всякому охота тащиться во всем этом железе.

- Если кто-то ехал ночью, у него, скорее всего, были основания опасаться нападения, - не согласился Хайнц. - Тем паче если он был один.

- То, что мы видели лишь одного коня, не значит, что с ним не было других лошадей и всадников, - заметил Ференц. - Мы просто не знаем, что с ними стало.

- Зато знаем, что стало с этим, - мрачно изрекла Клара. - Я видела кровь на седле.

- Ты уверена, что это кровь? - вновь усомнился Лучиано. - На такой скорости и в темноте ты вряд ли могла хорошо рассмотреть...

- Ну, значит, это было вишневое варенье, - раздраженно откликнулась Клара. - Что еще, по-твоему, это могло быть?

- И что нам теперь делать? - озвучила интересовавший всех вопрос Марта. - Ждать здесь до рассвета? Еще дольше? Мы же не успеем на коронацию.

- Если эти разбойники настолько круты, чтобы нападать на рыцарей, они и нам способны создать серьезные проблемы, - констатировал Ференц.

- Он может быть еще жив, - заметил вдруг Тибольд.

- Кто? - рассеянно переспросил Ференц, всматриваясь во тьму впереди.

- Ну этот рыцарь или кто он там. Может, ранен, но жив. И мы можем ему помочь.

- Это излишний риск, - возразил Ференц.

- Нас не так-то мало, - настаивал силач. - А он, может, и сам порубал половину разбойников, прежде чем его свалили с коня. Тем паче коли он был не один. А ежели мы спасем дворянина, то не только доброе дело сделаем. Нам это и на пользу пойти может...

- В самом деле, - поддержал его брат, - с каких это пор мы отказываемся от доброго приключения?

- С тех пор, как взяли на себя обязательство доставить кое-кого в Дракенхайм, - напомнил ему Ференц.

- Стоя тут посреди дороги и дожидаясь невесть чего, мы точно туда не попадем, - пробурчал Вельо.

- Вы умеете драться на мечах с лесными разбойниками? - ядовито осведомился де Сегюр.

- Проехать там нам так или иначе придется, - констатировал Локхарт. - Вопрос в том, когда. Если бой еще идет или только что закончился, я полагаю, разбойники предпочтут не связываться с новым противником, силы которого им будет трудно оценить в темноте. А вот если мы дождемся, пока рассветет... может быть, они перегруппируются и подготовят новую засаду. Тогда у них будет преимущество. Хотя может быть, что к этому времени они просто-напросто уйдут, удовлетворившись нынешней добычей.

- То есть если ждать, риск может стать и меньше, и больше, - резюмировал Тибольд. - Но нам важно, что в худшем случае он станет больше. Да еще и точно никого не спасем, и на коронацию опоздаем.

- Далась вам эта коронация, - пробурчал де Сегюр. - Ну приедем, когда гуляния будут уже в разгаре - что с того? Все равно же празднование, как я понимаю, за несколько часов не кончится.

- Три дня минимум, - подтвердил Лучиано, - но все хорошие площадки уже займут.

Несколько артистов высказались за то, чтобы ехать; кабы, мол, знать, что разбойники уйдут и когда они это сделают, тогда бы стоило подождать, а так уж лучше не терять время попусту.

- Что скажешь, Том? - спросил Ференц, давая Локхарту понять, что у того есть право вето.

- Поехали, - кивнул полковник. В ситуации неопределенности оптимальная стратегия - не стремиться к возможному лучшему, а избегать возможного худшего. Интуитивно не очевидный вывод, который, однако, сразу сделал Тибольд, подтверждая прежнее мнение Локхарта, что этот силач вовсе не так прост.

- По фургонам, - скомандовал Ференц, и это прозвучало совсем по-военному. - И держите оружие наготове.

Повозки снова двинулись вперед. Люди вслушиваясь и всматривались в темноту ночного леса, но все было спокойно. Ни звуков далекого боя, ни мелькания факелов. Где-то протяжно заухал филин. Уж не сигнал ли? Нет, пожалуй, слишком в стороне от дороги...

Затем вдруг забеспокоились кони. Они прядали ушами, мотали головами и выражали явное нежелание идти дальше. Люди выглядывали из остановившихся повозок, но вокруг по-прежнему не было никаких признаков опасности. Наконец Люкас взял фонарь и со словами "прикройте меня" пошел вперед.

И почти сразу же впереди справа от дороги что-то влажно хрустнуло, а затем в темноте загорелись два желтых глаза. Потом рядом с ними - еще два.

- Это не разбойники! - крикнул Люкас. - Это волки!

- Выходите и зажигайте факелы! - гаркнул Ференц.

Артисты, не исключая и женщин, торопливо выбирались из фургонов. Впереди - спеша прикрыть Люкаса, но целясь в сторону леса - шли двое лучников (Локхарт даже не подозревал, что такое оружие есть в караване - вероятно, в репертуар труппы входили и чудеса меткой стрельбы). Прочие, помимо факелов, вооружались мечами, шпагами, ножами, хлыстами, получившимися из снятых поясов с тяжелыми пряжками на концах, палками и железными стержнями, которые использовались для возведения разборного шатра, помоста или декораций (последние у бродячих артистов чаще всего сооружались из ткани, натянутой на каркас). Топоры, вертел, рогатки, на которых подвешивали котелок над костром, тоже пошли в ход. Вытягиваясь цепью вдоль края дороги и наступая в сторону леса, артисты угрожающе размахивали факелами и орали во все горло: "Вон! Прочь! Убирайтесь!"; эту какофонию дополняли стук барабана, трезвон медных тарелок и немелодичные взвизгиванья флейт.

Неудивительно, что волки не приняли бой. Пару раз угрожающе рыкнув, они развернулись и убежали в лес. Это не была большая стая; в пляшущем свете факелов мелькнули, скрываясь в переплетении черных теней, лишь четыре или пять серых силуэтов.

Однако, прогнав пугавших лошадей хищников, караванщики не спешили вернуться обратно в повозки. Ференц и Люкас подошли к краю дороги, вглядываясь в лес.

- Они там что-то жрали, - убежденно заявил Люкас.

- Похоже на то, - согласился предводитель труппы и оглянулся на подошедшего к ним Локхарта, впервые в жизни державшего в руке горящий факел. - Пойдем глянем.

Полковник, в свою очередь, поманил за собой Якобсона, догадываясь, что именно они найдут в придорожных зарослях.

Его предчувствия оправдались. В нескольких метрах от дороги, среди забрызганной чем-то темным густой травы и подлеска, неверный свет факелов и масляного фонаря выхватил из мрака очертания трех растерзанных трупов. Зубы хищников превратили тела в мокрое багрово-серое месиво в окружении вырванных, жирно блестящих ошметков внутренностей и пропитанных кровью клочьев одежды; кое-где из этой массы торчали обгрызенные и обломанные кости. Хотя Локхарту, как и его товарищам, уже доводилось иметь дело с мертвецами - и после кэйлианской катастрофы, когда пятерым уцелевшим пришлось разыскивать и собирать мертвых и умирающих коллег по всему кораблю, и совсем недавно в сожженной деревне и в подземелье - нынешнее зрелище в сочетании с тяжелым запахом несвежей крови и начавшего уже гнить мяса заставило полковника с отвращением отвернуться. Он тут же встретился взглядом с Якобсоном. Насколько можно было заметить в свете факела, тот тоже побледнел, несмотря на свою медицинскую степень - все же при его специализации ему никогда не приходилось видеть подобное. Тем не менее, видя реакцию Локхарта, доктор даже попытался пошутить:

- Подумываете о том, чтобы стать вегетарианцем, командир?

- Пожалуй, рассмотрю такую возможность, - буркнул полковник.

- Вот ведь странно устроен человек, - заметил Якобсон. - Кабан, которого мы ели только вчера, пребывал практически в таком же состоянии - ну, не считая, конечно, того, что его мясо не было сырым - однако вызывал у нас аппетит, а не отвращение. И лишь подобное зрелище заставляет нас...

- Их убили не волки, - прервал Ференц эту беседу.

Локхарт обернулся, заставив себя вновь взглянуть на мертвецов. Как бы сильно звери ни терзали и ни тормошили тела, было очевидно, что все три лежали рядом в одинаковых позах - на спине, вытянувшись ногами к дороге. Явно не там, где упали, а там, куда их оттащили и бросили. Опознать их было невозможно - лица двоих были объедены практически до кости, а у третьего... у третьего попросту не было головы. И ровный срез шеи с перерубленным посередине белым позвонком явно свидетельствовал, что никакой волк, даже самый крупный и свирепый, тут ни при чем. Голова была отрублена или отрезана человеком.

- И это явно случилось не полчаса назад, - продолжал Ференц.

- Откуда же взялся конь? - спросил Локхарт. - Или, может быть, одно совершенно не связано с другим? Или это первые жертвы разбойников, а владелец коня попал в засаду уже позже?

- У волков было достаточно времени попировать, так что никакой второй засады здесь не было, - возразил Ференц. - Думаю, конь ускакал от убийц и какое-то время бродил до лесу, а потом вернулся на то место, где расстался с хозяином. И вот тут его уже напугали волки.

Подходили другие караванщики; некоторые сразу отворачивались или уходили, но другие, напротив, оставались стоять со своими факелами, с мрачным видом разглядывая открывшуюся сцену. Вельо был среди тех, кто отвернулся, но остался стоять поблизости, полагая, вероятно, что лучше уж держаться вместе; Шрамм некоторое время с задумчивым видом рассматривал трупы; де Сегюр, уже наслышанный о страшной находке, так и не решился приблизиться, уверенный, что ему расскажут все, что имеет значение.

- Кто-нибудь видит его голову? - спросил Ференц. - Если ее отрубили в схватке, она должна валяться где-то поблизости.

Несколько человек разбрелись вокруг, наклоняя факелы ближе к земле в поисках головы. Никто не спросил, какое им дело до этого убийства неизвестных им людей и почему бы просто не убраться отсюда поскорее.

- Доктор Якобсон, вы можете определить время и причину смерти? - негромко спросил Локхарт.

- Я, как вы понимаете, не судебный медик, - ответил тот. - Курс общей анатомии, конечно, проходил, но с акцентом на строение мозга, который в данном случае как раз... К тому же в темноте, при таком освещении, без всяких инструментов... Но попробую, что еще остается. Посветите мне. Или нет, лучше Люкас. Его фонарь дает более ровный свет.

Ференц тоже принял участие в осмотре мертвецов, но он больше интересовался их одеждой и, возможно, уцелевшими под ней вещами - хотя на последнее он особенно не надеялся, понимая, что убийцы должны были обыскать своих жертв - если только их, в свою очередь, кто-нибудь не спугнул.

- Ну что ж, - подвел, наконец, итог Якобсон, - определенно больше шести часов, но менее двух суток, иначе уже были бы личинки мух... Думаю, скорее всего их убили вчера. задолго до захода солнца - тела успели несколько часов пролежать в тепле и на свету. Причина смерти всех троих - множественные ранения вот такими штуками, - доктор продемонстрировал короткую и тяжелую даже на вид металлическую стрелу. - В каждого всадили по три-четыре стрелы, одновременно или с очень небольшим интервалом времени - так что, полагаю, никто из них не успел оказать сопротивления. Стреляли с двух сторон, слева и справа. Большинство стрел убийцы, очевидно, выдернули и забрали, но вот эту, вошедшую глубоко в брюшную полость, пропустили.

- Арбалетный болт, - мрачно прокомментировал Ференц. - С близкого расстояния пробивает любой доспех. Но главное - арбалет медленно перезаряжается. То есть это была очень серьезная засада. Минимум дюжина арбалетчиков, выстреливших одновременно - кто-то из них наверняка промазал - плюс, наверное, прикрывающие их мечники или лучники. Может быть, конечно, мечи были и у самих арбалетчиков, но это в любом случае означает серьезных профессионалов. Не обычных разбойников с самодельными луками и дубинами.

- И в эту засаду чуть было не угодили мы, - констатировал Лучиано. - Если бы графские солдаты не завернули нас назад...

- Как по-вашему, - спросил Локхарт, - нам просто повезло, или нас развернули специально? Вряд ли из гуманизма - скорее, чтобы мы не помешали засаде, устроенной, очевидно, не на нас...

- Кто знает, - пожал плечами Ференц. - То есть Хагентрауб, очевидно, знает. Но со мной своими планами не делился. Что там, не нашли голову? - крикнул он. Голоса из темноты отозвались отрицательно.

- Вряд ли они ее найдут, - покачал головой Якобсон. - Голова отрезана чем-то вроде большого зазубренного ножа уже после смерти.

- З-зачем? - спросил Шрамм.

- Полагаю, чтобы отчитаться ею перед заказчиком. Таким образом, целью убийц был именно этот человек; а двое других - всего лишь его охранники или слуги.

- Да, - согласился Ференц, - на всех троих были простые дорожные плащи, чтобы, вероятно, не привлекать внимания, а под ними - жилеты из грубой кожи, по сути легкие доспехи. Но у этих двух под доспехами - простые холщовые рубахи, а у безголового - шелк с кружевным воротником.

- И рыцарский конь, видимо, тоже принадлежал ему, - кивнул Локхарт. - Но почему он не надел доспех посерьезнее?

- На самом деле это было не так уж глупо, - ответил Люкас. - Путешествовать в тяжелых латных доспехах не слишком удобно ни для всадника, ни для коня, особенно когда ты, во-первых, спешишь, а во-вторых, не хочешь лишнего внимания. Можно было бы ограничиться короткой кольчугой или нагрудником под плащ, но от арбалета вблизи они бы все равно не спасли, а от лука - во всяком случае, такого, на какой можно ожидать нарваться где-нибудь на дороге, а не в бою с регулярной армией - и кожаный доспех защищает довольно неплохо, будучи при этом фунтов на тридцать легче.

- Похоже, они не защитили даже от волчьих зубов, - пробормотал Локхарт.

- Убийцы срезали застежки, когда обыскивали тела, - объяснил Ференц.

- И, конечно, они забрали все, что помогло бы идентифицировать труп.

- Само собой. Я, по крайней мере, ничего в этом месиве не нашел. Но могу подтвердить, что их убили не ради ограбления. Деньги и оружие, конечно, забрали, не пропадать же добру. Но вот сапоги оставили. А хорошие сапоги, да еще со шпорами, стоят несколько золотых, никакой нормальный разбойник бы не побрезговал...

- А двух других коней убийцы, надо полагать, увели с собой.

- Во всяком случае, лошадиных трупов здесь нет.

- Доктор, а вы можете что-то добавить об... обезглавленном?

- Ну, это молодой человек с достаточно ухоженным телом, едва ли занимавшийся физическим трудом... ногти аккуратно подстрижены, под ними нет грязи... в то же время мускулатура довольно развита...

- Рыцарь-аристократ, это мы уже поняли, - нетерпеливо перебил Локхарт. - Что-то еще?

- В лаборатории я бы мог сказать больше, - вздохнул доктор. - А теперь помогите мне кто-нибудь вымыть... руку.

- Идемте, док, - тут же отозвался Вельо.

- Интересно, в какую сторону они ехали, - подумал вслух Локхарт. - Из столицы или в столицу.

- Можно, в принципе, поискать следы на дороге, - откликнулся Ференц. - Хотя те, что на месте засады, мы, должно быть, уже затоптали. А те, что дальше, могут принадлежать и другим лошадям.

- Возможно, этого рыцаря перехватили и убили люди Хагентрауба, - продолжал рассуждать вслух полковник. - А возможно, наоборот, это был посланец Хагентрауба в столицу... или куда-то еще. И нас убрали с дороги, подозревая, что мы можем ему как-то помешать. Но помешали ему совсем другие.

- Все может быть, - нетерпеливо изрек Ференц, обтирая о траву окровавленные руки. - Так или иначе, нас это дело не касается. Ни здесь, ни, по всей видимости, дальше никакой засады больше нет, и это единственное, что имеет для нас значение. Едем дальше! - крикнул он и добавил, когда разбредшиеся в поисках головы или, напротив, из нежелания глядеть на изувеченные трупы артисты подтянулись ближе: - Мы здесь не останавливались и ничего не видели.

- Разве мы не похороним их? - спросил Вельо, когда предводитель труппы и остальные уже шли к повозкам.

Ференц обернулся и молча посмотрел на него взглядом человека, услышавшего столь очевидную глупость, что ее даже нет смысла комментировать.

Через пару часов после того, как рассвело, караван вновь выехал на открытое пространство. Местность к западу от леса оказалась куда более плотно заселенной, чем к востоку: живописные, утопавшие в садах деревеньки - явно зажиточные, многие с каменными домами - и городки попадались через каждые несколько миль. Чем дальше на запад, тем чаще встречались поселения явно городского типа, лишенные, однако, крепостной стены - или же давно выбравшиеся за пределы первоначальной крепости и не потрудившиеся соорудить новый пояс укреплений. Как пояснили Локхарту его спутники-артисты, внутренние территории королевского домена считались безопасными, давно уже не зная ни внешней угрозы, ни феодальных междоусобиц: все эти земли принадлежали непосредственно короне.

Путь по этим цветущим и, как казалось, беззаботным землям, где совершенно не чувствовался дух нависших над страной угроз, проходил без происшествий; даже небо вновь совершенно очистилось от облаков, предоставив солнцу раскрашивать в яркие контрастные цвета живописные пейзажи. В корчме, где караванщики остановились пообедать и дать отдых лошадям, у Локхарта было искушение расспросить хозяина о трех путниках, один из которых - молодой человек на черном фризском жеребце, возможно, проехавших здесь накануне (если они и впрямь направлялись с запада на восток, а не наоборот), однако полковник помнил о данном Ференцу (и вполне благоразумном) обещании не затевать опасных разговоров. Да и что бы полезное он узнал, даже если бы корчмарь подтвердил, что такие здесь проезжали? Едва ли он опознал злосчастного рыцаря, который, скорее всего, стремился сохранить инкогнито.

На постоялом дворе, где Ференц надеялся заночевать, им так и не открыли ворота, отвечая через калитку, что мест нет. Как видно, желающих попасть в недалекую уже отсюда столицу на коронационные торжества и впрямь было много. Впрочем, рядом тут же нарисовался расторопный крестьянин, предложивший "всего за четвертачок" - 25 хеллеров - загнать повозки к нему во двор. Он пояснил "господам артистам" извиняющимся тоном, что в доме у него "никак нет" места для такого количества гостей, но они смогут переночевать у него на сеновале, где тепло и сухо. Ференц согласился, рассудив, очевидно, что в этих цивилизованных краях за подобным предложением не кроется никакой ловушки.

Действительно, ночью караванщиков никто не потревожил, и они вновь выехали еще затемно, рассчитывая успеть в столицу до полудня - времени начала коронации. Несмотря на ранний час, дорога становилась все оживленнее, их все чаще обгоняли всадники, спешившие, очевидно, туда же и с той же целью. Затем сзади послышались звонкое щелканье кнута и нарастающий дробный грохот, и повозки обогнала, едва не зацепив их колесами, богато украшенная карета с гербами на дверцах, запряженная четверней; на головах белых лошадей развевались черные султаны перьев, двое слуг в коротких зеленых ливреях и треугольных шляпах стояли на запятках. Кучер немилосердно нахлестывал несчастных животных, из-под копыт и колес клубилась пыль, несколько затмевавшая великолепия экипажа; как видно, пассажиры кареты, скрытые за опущенными занавесками, очень боялись опоздать на церемонию. Артисты проводили экипаж насмешливыми взглядами.

- Кто это? - осведомился Локхарт, полагая, что гербы позволяют однозначно ответить на этот вопрос.

- Барон какой-то, - равнодушно отозвался Хайнц. - Должно быть, из тех подрядчиков или ростовщиков, что получили титулы в прошлом царствовании. Король наш Гумбольдт изобрел прекрасный способ не платить по счетам, предлагая вместо золота дворянские грамоты. Старая аристократия, конечно, кривится...

- Вот, между прочим, не понимаю я этого презрительного отношения, - заметил Локхарт. - Экономика - это основа государства. Разве не большего уважения заслуживает тот, кто заработал состояние собственным трудом, чем унаследовавший титул от далеких предков? Да и те, кстати, заслужили свой титул не созиданием, а тем, что кого-нибудь убивали. Нет, я ничего не хочу сказать против военного сословия, я сам, в конце концов... хотя для меня это был лишь способ получить доступ к самой передовой технике... но ведь, в конечном счете, военные нужны для защиты экономических интересов, а не наоборот.

- Деньги в рост давать - много ума не надо, - возразил Хайнц. - А если они такие умные, что ж они согласились вместо золота на королевскую закорючку на пергаменте, от которой ни жарко, ни холодно? Из титула шубу не сошьешь.

- Дворянство все же дает определенные привилегии, - не согласился де Сегюр. - Начиная уже с поместья, которое, как я понимаю, должно быть пожаловано вместе с титулом.

- Э, король Гумбольдт не дурак был, - довольно усмехнулся Хайнц. - Он предлагал дворянство только тем, у кого своя земля уже и так была. Казне - никакого убытка. А все эти почести, гербы и реверансы - они бесплатные. Или, скажешь, какому-нибудь жирному банкиру нужен военный или придворный чин? У него доход выше, чем любое государственное жалование. Вот разве что, - саркастически продолжил Хайнц, - дворянина вешать нельзя, а можно только рубить голову. Это полезная привилегия, не поспоришь.

Де Сегюр пожелал узнать больше деталей о положении сословий в нынешнем мире (он рассчитывал позже расспросить об этом кого-нибудь более юридически подкованного, но раз уж разговор зашел с артистами, почему не спросить и у них). Выяснилось, что в Айринтии никогда не было крепостного права ("мы же свободная страна!"), а вассалы хотя и подлежали суду своих сеньоров, но имели право на апелляцию в королевский суд; еще одной дворянской привилегией, не упомянутой Хайнцем, было право решать конфликты с другим дворянином не в суде, а через поединок. Айринтийские коммерсанты и ремесленники не платили подушную подать, но платили подоходный налог или же плату за патент на право заниматься определенной деятельностью; дворяне не платили налогов на доходы с имений, но должны были служить своему сюзерену войском, содержа его за свой счет, что, в общем, обходилось не дешевле; в прежние времена всякий дворянин и в самом деле содержал свой вооруженный отряд - хотя бы рыцарское "копье"9 - с которым обязан был по первому зову прибыть под знамена своего сеньора, но ныне многие, и в первую очередь, конечно, новопожалованные бароны (чьим сеньором считался король), предпочитали вместо этого откупаться деньгами.

В Тлукаляхане, напротив, процветало самое настоящее рабство - как частное, так и государственное; впрочем, рабы, особенно государственные, могли достигать весьма высокого положения в обществе, вплоть до должности премьер-министра (официально именовавшегося первым советником, поскольку считалось, что никакого "правительства" в Империи быть не может, ибо Божественный Император управляет ею единолично - что, понятно, было далеко, а часто - очень далеко от действительности). Такие рабы могли иметь своих собственных рабов, не говоря о прочем имуществе. Более того, жены в Тлукаляхане (где, кстати, существовала полигиния) считались собственностью мужей, а несовершеннолетние дети - отцов, и хотя этот статус отличался от статуса обычного невольника, глава семьи имел право продать жен и детей и в рабство совершенно обычное.

В Гроггендоре традиционно каждый член клана обязан был пожизненно служить своему клану; считалось, что и сам предводитель такового служит клану наравне со всеми, хотя на практике он имел почти неограниченную власть над остальными членами (принцип "вассал моего вассала - не мой вассал" при этом не действовал). Однако эта система была сильно поколеблена реформами Ингвара I, а затем и присоединением новых земель, жители которых не вписывались в клановую систему. Так что теперь в Гроггендоре фактически существовало два дворянства - старое, клановое, и новое, которое, в свою очередь, делилось на бугенхольмских аристократов (чьи рода, впрочем, нередко были не менее древними, чем у глав кланов) и дворян, пожалованных монархами, начиная с Ингвара, из простолюдинов. Юридически они были уравнены между собой (с точностью до иерархии титулов, которая в клановой системе была более короткой), но принадлежность к первому виду считалась более почетной, и между ними существовали понятные трения. Аналогично и простолюдины, уравненные в своем статусе, сохраняли неформальное деление на "клановых" и "неклановых", смотревших друг на друга свысока, как, вероятно, могли бы делать домашние и бродячие псы, обладай собаки человеческим мышлением.

Беседу о деталях сословного и государственного устройства прервали возмущенные крики, доносившиеся откуда-то спереди, и явно незапланированная остановка фургона. Артисты и астронавты высунулись наружу посмотреть, что случилось.

Путь преграждала река - довольно широкая, и, как видно, достаточно глубокая, чтобы ее нельзя было преодолеть вброд. Берега соединял явно не новый, но, похоже, все еще справлявшийся со своими обязанностями деревянный мост. Тем не менее, перед мостом скопилось с полдюжины разнообразных повозок; возницы и пассажиры, числом не менее двух десятков, толпились на берегу и на мосту, что-то раздраженно выкрикивая, причем благородные, судя по одежде, господа надрывались не меньше, чем простолюдины. Все они, как видно, надеялись успеть на коронацию и понимали, что с каждой минутой задержки шансы на это тают.

- Пойдем разберемся, в чем там дело, - решительно скомандовал Ференц.

Артисты и присоединившиеся к ним астронавты двинулись вперед, без особых церемоний расталкивая тех, кто мешал проходу. Некоторые пытались огрызаться, но, увидев дюжину решительных мужчин, среди которых Вельо и два силача выглядели особенно впечатляюще, предпочитали заткнуться. Как видно, здесь, вдали от каких-либо стражников, шерифов и судей, даже благородные дворяне трезво оценивали свои шансы получить кулаком в нос от безродных бродяг-комедиантов (которые к тому же не были совсем безоружными - у нескольких человек висели на поясе кинжалы, а братья-силачи заткнули за кушаки топоры).

Движение, как выяснилось, намертво заблокировали две застрявшие на мосту повозки, в одной из которых артисты не без злорадства опознали давешнюю карету с баронскими гербами. Расфуфыренный экипаж имел теперь не столь гордый вид: карета стояла, накренившись и перекосившись, упираясь правым задним углом в перила, а левым передним - в крестьянскую подводу; ее левое переднее колесо при этом валялось на мосту прямо под колесом телеги. Неказистая, но крепко сколоченная подвода, похоже, от столкновения не пострадала, равно как и столь же неказистая, но крепкая саврасая кобыла, которая была в нее запряжена и ныне стояла в своих оглоблях с олимпийским спокойствием, дожидаясь, пока кричащие и суетящиеся люди решат свои проблемы.

А вот баронским лошадям, судя по доносившемся жалобному ржанию, повезло меньше. Подойдя еще ближе, караванщики увидели, что левая из лошадей коренной пары практически лежит на боку - лишь передняя часть ее тела приподнята, обвисая на ремнях упряжи - и ее ноги при этом оказались под подводой, не позволяя той, соответственно, сдвинуться с места, даже если откатить назад вставшую в растопырку карету. Остальные кони, впрочем, оставались на ногах. Что же касается людей, препиравшихся друг с другом, то это были возницы обеих повозок, оба баронских слуги и еще четверо из тех, кому столкнувшиеся транспортные средства преградили путь, судя по всему, все - люди простого звания; хозяин кареты, очевидно, полагал ниже своего достоинства вмешиваться в перебранку слуг и даже не покинул покалеченный экипаж.

Открывшееся зрелище и звучавшие реплики вполне проясняли случившееся. Ширина моста, в принципе, позволяла разъехаться двум одноконным повозкам, и то с осторожностью. Баронский же кучер гнал свой четверик во весь опор, крича ехавшему навстречу крестьянину, чтобы тот освободил дорогу. Крестьянин, уже въехавший на мост, в принципе мог бы сдать назад, но и не подумал этого делать, руководствуясь принципом, что кто въехал первым, того и должны пропускать - кем бы там ни был второй, "ежели это только не сам король, а твой господин мне не хозяин". Баронский кучер, разумеется, счел ниже своего достоинства - не говоря уже о достоинстве своего господина - уступать дорогу крестьянской телеге; темп он, правда, снизил, но все же недостаточно. В итоге паре выносных все-таки удалось проскочить (хотя левая лошадь оцарапала бок), а вот левой коренной повезло гораздо меньше - она налетела на телегу и, по всей видимости, сломала ногу, после чего повозки еще и столкнулись, зацепившись друг за друга колесами - что осталось без заметных последствий для подводы, а вот карета сломала ось, культя которой теперь застряла между толстыми деревянными спицами тележного колеса. Выпрячь баронских лошадей - что упавшую, что остальных - было теперь затруднительно, ибо из-за перегородивших всю ширину моста кареты и высоко нагруженной подводы до них было просто не добраться. Впрочем, упавшая лошадь, даже если освободить ее от упряжи и откатить карету назад, все равно гарантированно перекрывала движение по мосту в обоих направлениях.

Баронские слуги орали и наседали на хозяина подводы, который, разумеется, не только не был виноват в аварии, но и теперь при всем желании не мог "убрать свою чертову колымагу", пока у него под колесами лежала чужая лошадь. Он лишь с усмешкой предлагал недовольным перенести его телегу на руках (что было явно невозможно даже для полудюжины человек - накрытая брезентом подвода выглядела тяжело нагруженной). Те в ответ ярились еще больше и обещали опрокинуть его телегу боком в реку. Крестьянин, вместо того чтобы почтительно мять шляпу в страхе перед баронским гневом, в ответ грозил подать иск в королевский суд. Однако прочие участники склоки, которым было все равно, кто и каким образом освободит дорогу - и которые при этом имели основания полагать, что их личности установлены судом не будут - вполне готовы были к тому, чтобы воплотить угрозу на практике - если бы, опять же, им хватило для этого сил; пожалуй, подойди на мост с берега, где толпились недовольные, еще несколько человек, и имущество владельца подводы и в самом деле оказалось бы в большой опасности.

Оценив положение, Ференц немедленно взял ситуацию в свои руки.

- Так, - веско произнес он, становясь между крестьянином и людьми барона, - тихо все! Ты, - ткнул он в хозяина телеги, - выпрягай лошадь и отведи ее туда, - он махнул большим пальцем за плечо, - освободи место. Что у тебя на подводе?

- Тебе какое дело? - хмуро откликнулся крестьянин.

- Такое, что сейчас мои люди ее разгрузят, чтобы на ту сторону пролезть. Так оно бьется или нет?

- Мешки с углем там, - неохотно ответил возница.

- Хорошо. Значит, кидайте их прямо на мост, - обратился он уже к своим артистам. - Люкас, как они расчистят место, разберешься с лошадью. А вы, - велел он остальным участниками конфликта, - оттаскивайте мешки дальше, с пути подводы.

То ли эффект возымела решительность его тона - тона человека, имеющего право отдавать приказы - то ли участники конфликта просто возрадовались, что наконец появился кто-то, готовый взять решение проблемы на себя, но склока мигом прекратилась и возражений не последовало. Крестьянин отвел вперед свою лошадь, после чего двое силачей, Вельо и пара акробатов взобрались на телегу, стащили с нее брезент и принялись сбрасывать туда, где только что стояла савраска, тяжелые мешки, постепенно расчищая пространство вдоль левого борта. Каждый мешок весил, наверное, целый пуд, так что даже для физически крепких людей работа была не самой легкой. Но, наконец, они освободили достаточно места и откинули вниз борт подводы, ударивший несчастную лошадь; та дернулась от этой новой боли. Люкас влез на телегу и вытащил длинный кинжал.

- Эй! - раздался вдруг возмущенный крик из кареты. - Что этот парень собирается делать?!

Ференц обернулся. Занавески были откинуты, и из окна вместо ожидавшейся одутловатой физиономии бывшего ростовщика выглядывало хорошенькое злое личико молодой брюнетки.

- Избавить вашу лошадь от страданий прежде, чем по ней проедет телега, - спокойно ответил он.

- Ты с ума сошел! Ты соображаешь, сколько она стоит?!

- После того, как она сломала ногу, она не стоит ничего. Разве что где-то рядом есть мясник, изготовляющий конскую колбасу - он, может, даст за нее пару четвертаков. И то если вы ее к нему привезете.

- Ты даже не знаешь, сломала ли она ногу! Ее никто не осматривал!

- Как же ее осмотришь, ежели телега мешает, - встрял кучер баронессы. Главный виновник происшествия демонстративно не участвовал в таскании мешков - не иначе, на правах особо приближенного.

- Если лошадь упала и не встает, дело дрянь, ваша милость, - почтительно, но твердо откликнулся с телеги Люкас. - По доброй воле ни одна лошадь на боку лежать не будет, она от этого задыхается.

- Но, может, все-таки... сначала как-то вытащить ее из-под телеги... здесь уже собралось достаточно народу, чтобы...

- Возни будет больше, а результат тот же, - твердо возразил Ференц. - А вы, как мне показалось, спешите?

- Ладно, - внезапно переменила решение баронесса. - Делайте, что должно, только скорее.

Люкас улегся на пол телеги и успокаивающе потрепал обреченную лошадь по холке - а затем быстрым выверенным движением перерезал артерию на шее. Фонтаном ударила кровь, орошая все вокруг; лошадь испуганно дернулась и забилась на боку, но спустя считанные секунды ее мускулы обмякли, и голова упала, глухо стукнувшись о настил моста. Кровь еще вытекала, но все было кончено. "Ну вот, телегу мне изгваздал", - недовольно проворчал крестьянин. "Запрягай обратно!" - крикнул ему Люкас, поднимаясь; его лицо было в красных брызгах, словно в веснушках. Сам он спрыгнул прямо на тушу лошади и принялся поспешно расстегивать ремни ее упряжи.

- Не стойте столбом, - велел Ференц баронским слугам, - помогите высвободить ось. А вам, ваша милость, лучше выйти. На трех колесах карета не будет устойчива.

- Не слишком ли ты раскомандовался? - холодно осведомилась баронесса. Сцена гибели собственной лошади, похоже, не произвела на нее впечатления.

- Как вам будет угодно, - пожал плечами Ференц. - Если желаете опрокинуться вместе с каретой, можете оставаться внутри.

- Чтобы твой коновал и меня лечил тем же способом, если я упаду? Ну уж нет, - она открыла дверцу и выпрыгнула на мост. На ней оказалось вовсе не платье, как можно было бы ожидать, а короткий черный жакет с пышным белым кружевным воротником и черные брюки в обтяжку, заправленные в высокие, выше колен, сапоги из тонкой кожи. Это был скорее костюм наездницы, чем пассажирки роскошной кареты. Больше внутри экипажа никого не было.

Оказавшись под непосредственным присмотром хозяйки, двое слуг засуетились, дергая застрявшую ось и покачивая покалеченную карету, но без какого-либо успеха. Ференц, оценив плоды их усилий, крикнул Тибольда с топором. "Ось придется перерубить, - пояснил он хозяйке экипажа, - она в любом случае сломана." Баронесса в ответ лишь пожала плечами.

Тибольд, оттеснив могучим плечом обоих слуг и велев им придержать карету, разок тюкнул топором. Отрубленный кусок оси упал на мост; пустой экипаж не завалился, но, несомненно, ни ехать в нем на трех колесах, ни приделать колесо обратно, не заменив ось целиком, было нельзя.

Крестьянин вновь запряг саврасую. Оставшиеся караванщики попрыгали с телеги, второй силач и акробаты при этом, перебравшись через оставшиеся мешки, навалились на подводу сзади, помогая ей преодолеть препятствие. Тяжелые колеса проехали по уже мертвым лошадиным ногам, с хрустом ломая кости. Ференц велел рубить перила моста.

- Зачем? - удивился Локхарт.

- Как иначе мы сбросим тушу в реку? Хочешь переваливать больше тысячи фунтов через перила?

- В реку? Ты хочешь сбросить мертвую лошадь в реку, из которой люди, наверное, берут воду?

- И что? В любой реке или озере полно гниющей рыбы и прочей дохлятины. Все, что там живет, там же и подыхает, не забывай. А при жизни туда же и срет.

- М-да, - пробормотал полковник. В его эпоху отношение к экологии и санитарным нормам было совсем иным - во всяком случае, в этих краях. Притом, что тогда никто не стал бы брать воду прямо из реки, без очистных сооружений. Хотя, если вдуматься, Ференц прав - естественная экосистема действительно адаптирована к тому, чтобы перерабатывать трупы, и в дополнительной помощи не нуждается. Впрочем, с другой стороны, холера и тиф - тоже часть естественной экосистемы...

Перила, представлявшие собой толстые, длинные и кривые окоренные палки, перерубили. "Кто их будет восстанавливать?" - спросил Вельо. "Тот, кому это нужнее, чем нам", - усмехнулся Ференц. Продолжая командовать, он отрядил восемь человек, чтобы оттащить и сбросить с моста лошадиную тушу, а остальным велел грузить мешки обратно на телегу.

- Твои люди могут починить мою карету? - требовательным тоном осведомилась баронесса; несомненно, это казалось ей более важным делом, нежели загрузка мужицкой подводы.

- Нет, ваша милость, - без колебаний ответил Ференц. - Но если вы спешите на коронацию, за умеренную плату мы можем отвезти вас туда.

- Ты хочешь, чтобы я ехала в фургоне комедианта? - она окинула его презрительным взглядом с головы до ног.

- Ваша проницательность относительно моей профессии делает вам честь, - усмехнулся Ференц. - Но лично я ничего не хочу. Мне показалось, что это вы очень хотите поскорее попасть в Дракенхайм. Трех лошадей вам для этого хватило бы с избытком, но трех колес явно недостаточно.

- Куда и зачем я хочу попасть - это не твое дело, - отрезала баронесса. - Но... пожалуй, я готова купить твой фургон. Лучший из тех, что у тебя есть, и при условии, что твои люди быстро вышвырнут оттуда лишний хлам.

- Боюсь, что все наши фургоны вместе с нашим хламом нужны нам самим, - издевательски улыбнулся Ференц.

- Пять гульденов.

- За эту сумму я как раз собирался предложить вам место в фургоне, и мое предложение все еще в силе. Но никак не весь фургон целиком.

- Ну ты и нахал, - произнесла она с оттенком брезгливого восхищения, словно посетительница, разглядывающая большую обезьяну в зверинце. - Ладно, десять.

- Мы тоже спешим в столицу, и наши повозки не продаются.

- Двадцать!

Раздался громкий всплеск, и брызги взметнулись выше настила моста - мертвую лошадь, наконец, спихнули в воду.

- Нет, - покачал головой Ференц.

- Двадцать пять, разбойник, но это последнее число!

- Вы очень щедры, ваша милость, - вновь улыбнулся предводитель труппы, - но - нет.

- Да что ты о себе возомнил?! - теперь она была по-настоящему взбешена. - Весь твой балаган со всеми клячами в придачу стоит меньше! И в Дракенхайме тебе столько не заработать и за неделю!

- Почему бы вам не предложить свои деньги ему? - усмехнулся Ференц, кивая на крестьянина, который уже взобрался на свою подводу. Мешки были кое-как загружены, и он тронул свою савраску шагом, не оглядываясь назад. - Он бы, полагаю, удовлетворился и меньшей платой.

- Ты в своем уме? Предлагаешь мне ехать на мужицкой телеге?

- Ну или им, - предводитель комедиантов невозмутимо махнул рукой в сторону берега, где томились в ожидании другие путники. - По-моему, я видел там парочку дворянских карет. Не столь, конечно, шикарных, как ваша, но явно более достойных вашей милости, нежели фургон бедных артистов.

- Я уже посылала своего человека предложить им это, - хмуро поведала баронесса. - Они не соглашаются.

- Вот как? - Ференц забавлялся уже в открытую. - Ну, в таком случае даже не знаю, что вам еще посоветовать. Разве что счастливо оставаться. Идемте, парни!

Когда они подходили к берегу, навстречу им торопливо проехала первая из дворянских карет. Возницы и пассажиры остальных повозок суетились, занимая свои места.

- Старая аристократия мстит нуворишам? - усмехнулся Локхарт, кивнув на прогрохотавший колесами по доскам экипаж.

- По всей видимости, - кивнул де Сегюр. - Тем более что посылать к другому дворянину слугу вместо того, чтобы договариваться самой - это почти оскорбление. Впрочем, быть может, эта особа направляется вовсе не в Дракенхайм. Поэтому роль попутчицы ее не устраивает - даже попутчицы аристократа. Ей нужен экипаж в полное распоряжение.

Действительно, подумал Локхарт, на столице и коронации свет клином еще не сошелся. Мало ли какие другие неотложные дела могут быть у баронов в Айринтии... У баронов, да. Спешащий по делам ростовщик, даже бывший, удивления не вызывал. Но вот его жена или дочь, мчащаяся куда-то в одиночестве - слуги, разумеется, не в счет - это, наверное, для средневековья не очень обычно. Впрочем, возможно, нынешнее средневековье не столь патриархально, как прежнее...

Когда десять минут спустя уже сами артисты ехали по мосту на запад, баронской кареты там уже не было. Впрочем, далеко покалеченный экипаж, разумеется, не уехал - они обнаружили его на берегу в стороне от дороги сразу же за мостом. Баронесса стояла снаружи, погруженная в безрадостные размышления; фургоны она проводила весьма недобрым взглядом.

- Кажется, Ференц только что заработал врага на всю жизнь, - усмехнулся Локхарт. - И, возможно, не он один.

- У бродячих артистов нет ни врагов, ни друзей, - беспечно откликнулся Готфрид. - Мы ветер над полем, мы рябь на воде.

Лошади каравана, возможно, и не заслужили пренебрежительной характеристики, данной баронессой, но они, несомненно, уступали ее собственной великолепной четверне (теперь уже тройке), к тому же на каждую из них приходился куда больший груз. Так что нестись во весь опор они не могли, и, как ни поторапливали их возницы, по мере приближения солнца к полудню становилось все яснее, что после задержки на мосту прибыть в столицу до начала церемонии они не успеют.

Несколько раз их обгоняли всадники. В какой-то момент, заслышав приближающийся перестук копыт, сидевший на козлах Хайнц обернулся и заметил: "Ого! А дамочка-то бойкая!" Локхарт выглянул наружу как раз вовремя, чтобы увидеть, как мимо проскакала на белой лошади всадница в черном; ее вьющиеся черные волосы развевались на ветру. Как видно, баронесса и впрямь оказалась не столь капризной и избалованной особой, как могло показаться при их первой встрече.

- Интересно, где она взяла седло со стременами? - произнес полковник вслух.

- Должно быть, купила в ближайшем за мостом селении, - откликнулся Готфрид.

- Да, но ведь туда она тоже должна была как-то доехать. Неужели доскакала без седла?

- Может, и так. Или все ж-таки подвез кто. А вообще, Том, ты не гляди, что она сейчас такая расфуфыренная. Может, пока за барона своего не выскочила, простой деревенской девкой была, в ночное с парнями ездила. Такие-то как раз больше всего из себя изнеженных принцесс корчат. Пока не припечет, конечно.

Наконец, спустя еще примерно три четверти часа, когда тень от ехавшего впереди фургона уже выбралась из-под его задних колес, артисты подъехали к стенам Дракенхайма.

Точнее говоря, пока еще не к стенам. К берегу округлого, зеркально гладкого озера диаметром около трех миль. И прямо из воды, отражаясь в ней вместе с синевой неба и редкими облачками, поднимались высокие белокаменные стены айринтийской столицы. Над их зубчатым гребнем, в свою очередь, через равные промежутки вздымались тонкие островерхие башни, делая город похожим на гигантскую корону, лежащую на зеркальном столе.

Лежащую в ожидании того, кто осмелится ее взять.

Через озеро в город вели четыре моста из того же белого камня, ориентированные по четырем сторонам света. Их полукруглые своды были, вне всякого сомнения, прочными и основательными, и все же архитектору удалось придать им ощущение некой легкости и воздушности. Казалось, что они не столько опираются на уходящие глубоко в донный ил сваи, сколько парят над водной гладью. Караванщики, подъехавшие с востока, не могли видеть западный мост, но по тем трем, что были им видны, все еще двигались припозднившиеся повозки и даже пешие путники. Из города доносились размеренные и долгие удары большого колокола, наводившие, однако, на мысль скорее о трауре, чем о празднестве.

- Основная церемония еще не началась, - подтвердил со знанием дела Лучиано. - Пока еще звонят в память о покойном государе.

- Разве не должны были начать в полдень?

- Нет закона, предписывающего начинать минута в минуту. Это лишь традиция. Наверное, чего-нибудь ждут... или кого-нибудь.

"Не нас же, в самом деле", - подумал Локхарт и тут же устыдился нелепости этого предположения. Вероятно, ждут какого-нибудь гонца с важным известием... и кстати, не этот ли гонец нашел свою смерть в лесу? Очень даже может быть... А может быть, что-то случилось с самой принцессой. Скажем, внезапное недомогание на нервной почве. Или даже, чем черт не шутит - вдруг ее нигде не могут найти? Нет, это уж совсем из области сказок. В реальной истории, в отличие от бесчисленных легенд, принцесс, кажется не похищали ни разу. А вот убивали не раз, причем не внешние завоеватели, а свои...

Колеса застучали по камням моста, и Локхарт недовольно поморщился от тряски. Как они только ездили - и ездят! - в этом своем средневековье на колесах без всякой пневматики (и даже без литой резины), без рессор (у дорогих карет какая-то амортизация есть, но не у простых фургонов), да еще по таким вот булыжникам! Какой-то тройной мазохизм. Нет бы хотя бы мостили дороги гладкими плитами... Это сейчас еще и по городским улицам так же трястись придется?

Но до городских улиц они не доехали.

Ворота благополучного Дракенхайма не были устроены столь же сложно, как в прибрежном Хассенворте - внутренний проем соединялся с внешним обычным прямым проходом длиной не более десятка футов (Локхарт подозревал, что и здешние башни, слишком уж высокие и тонкие, словно у сказочного замка с картинки, выполняют больше декоративную, чем фортификационную функцию) - но, тем не менее, большой по средневековым меркам город имел всего четыре въезда (они же выезды), и в день наплыва гостей, отовсюду спешивших на коронацию, это неизбежно привело к заторам у всех четырех ворот. Хуже всего ситуация была с утра, но и теперь, когда перед входами толпились лишь опоздавшие, вереница сгрудившихся повозок тянулась по мосту на добрые двадцать метров. Однако, едва караван остановился, снаружи послышались торопливые шаги, и во второй фургон с удивительным для ее комплекции проворством забралась Матильда. На протяжении путешествия она ежедневно подновляла грим астронавтов, но теперь пришла пора для обратной операции. Пока Матильда поспешно смывала грим и отклеивала фальшивые усы и бороды Локхарта, де Сегюра и Шрамма, подтянулись двое их вызванных Ференцем товарищей. Едва дождавшись, пока гримерша закончит и с ними, предводитель труппы скомандовал всем пятерым: "Выходите, быстрее!" и повел их вдоль повозок по левой стороне моста. Подойдя к воротам, над которыми красовался огромный, в полтора человеческих роста, герб - синяя голова дракона на желтом поле с черной каймой - Ференц что-то негромко сказал (и, кажется, показал) одному из стражников (всего за въезжающими повозками наблюдало четверо, по двое с каждой стороны), и тот тут же скрылся в калитке в стене надвратной башни. Не прошло и минуты, как из калитки появился офицер в коротком синем плаще, надетом поверх сверкающего нагрудника, и каске с алым плюмажем, и поманил всех шестерых за собой. Ференц и астронавты гуськом прошли за ним вглубь башни.

Они оказались в прохладном и пустом круглом помещении без окон, освещенном масляными светильниками; после яркого солнца снаружи оно казалось полутемным. Винтовая лестница уводила наверх, но офицер не стал подниматься.

- Вы - те, о ком говорилось в донесении из Хассенворта? - требовательно спросил он.

- Откуда мне знать? - логично ответил Локхарт. - Мы вашего донесения в глаза не видели.

- Кто вас послал?

- Он называл себя Заккари, или дядюшкой Заком. Если это, конечно, его настоящее имя.

Офицер несколько мгновений молча разглядывал Локхарта и остальных, и у полковника мелькнула внезапная мысль: "А хороши же мы будем, если, пока мы ехали, тут уже произошел переворот, и на трон собираются возвести, к примеру, Бронгара..." Он все никак не мог привыкнуть к миру, где скорость распространения новостей исчисляется днями, а не секундами.

Офицер все так же молча сунул руку под плащ, но извлек оттуда вовсе не оружие (тем более что его меч висел на поясе) и не свисток, чтобы вызвать подмогу, а небольшой, но явно увесистый мешочек.

- Твоя вторая часть, - он протянул мешочек Ференцу.

- Благодарю, - ответил тот, пряча плату в карман. - Приходите на наше представление, лейтенант.

Тот не удостоил его ответом. Предводитель комедиантов отсалютовал шутовским жестом и вышел обратно через калитку, не сказав ни слова на прощание бывшим спутникам, ради которых он и его люди рисковали жизнью. Ну да - для него они были всего лишь работой. Груз сдал - груз принял.

- Прошу за мной, - велел лейтенант астронавтам и направился к другой невысокой дверце, уводившей, как можно было понять по ее расположению, не наружу и не внутрь города, а прямо в толщу стены. Действительно, им пришлось пройти еще пару десятков метров по узкому коридору, едва не задевая плечами камни стен, прежде чем лейтенант отпер очередную дверцу справа, за которой оказалась лестница наверх. Новый коридор, более широкий, был уже проложен, очевидно, внутри какого-то здания, пристроенного прямо к городской стене. Наконец по новой лестнице они спустились во двор этого здания, имевшего, как оказалось, самый казенно-казарменный вид, хотя особо рассматривать его было некогда, ибо прямо у выхода их дожидалась большая, запряженная парой вороных карета с темно-серыми занавесками на окнах.

- Садитесь, - лейтенант распахнул перед ними дверцу. Едва астронавты забрались в полутемное нутро кареты, офицер захлопнул дверцу снаружи, и экипаж сразу же резко тронулся с места (Вельо пришлось подхватить Якобсона, который не успел устроиться на сиденье и свалился прямо на гиганта).. Локхарт попытался отдернуть занавеску, но обнаружил, что она приклеена прямо к стеклу. При большом желании, наверное, ее можно было бы отодрать, но он решил пока от этого воздержаться, хотя ситуация нравилась ему все меньше. Слишком все это походило на то, что их везут прямиком в тюрьму. Распахнуть дверцу и выпрыгнуть на ходу? А куда дальше? Копыта цокают впереди, но не рядом - значит, конвой их не сопровождает... Локхарт осторожно повернул дверную ручку и убедился, что дверца не заперта. Никакого эскорта в приоткрывшуюся щель и впрямь не просматривалось - только проплывавшие назад дома обычной средневековой улочки, такой же, как в Хассенворте. Многие из них были украшены флагами и бумажными гирляндами - не иначе, в честь коронации... Нет, похоже, они тут все-таки гости, а не пленники... по крайней мере, пока. Но куда же их везут?

Карету трясло на булыжниках не так сильно, как телегу или фургон, но все же ее довольно примитивные рессоры не могли полностью погасить тряску. Звуки колокола меж тем становились все громче. Наконец, когда они зазвучали уже практически прямо над головой, карета остановилась. Локхарт вновь протянул руку к дверце, но прежде, чем он успел взяться за ручку, ее открыли снаружи, и астронавты увидели монаха в темно-серой сутане. Он был еще молод - наверное, не старше тридцати - хотя в черных, как смоль, волосах уже просматривались залысины. Лицо было худым, но без той изможденности, что отличает религиозных фанатиков.

- Добро пожаловать в Дракенхайм, - сказал он. Голос звучал приятно, с какой-то мягкой и подкупающей, но совершенно лишенной подобострастия или фальши интонацией. - Я брат Клавиус. Его высокопреосвященство поручил мне встретить вас. Надеюсь, путешествие прошло благополучно? По правде говоря, мы ожидали вас раньше.

- Были некоторые... задержки в пути, - произнес Локхарт, все еще не уверенный, что именно следует говорить и надо ли, к примеру, представиться настоящим именем. Он чувствовал себя актером, не просто играющим чужую роль, но еще и выпихнутым на сцену до того, как он успел ее выучить.

- Благоволите следовать за мной, - произнес монах, не задав никаких вопросов. - Церемония уже начинается.

В самом деле, удары колокола прекратились, что бы это ни значило.

Выбравшись из кареты, астронавты оказались прямо под стенами огромного готического собора, занимавшего бОльшую часть квадратной площади(однако выстроен он был не по центру площади, а ближе к одному из ее краев.) Три шпиля возносились на недосягаемую высоту над окрестными домами. Массивные, украшенные множеством вырезанных фигурок главные ворота храма были закрыты, несмотря на собравшуюся перед ними толпу; как видно, их заперли с началом церемонии. Люди на площади, впрочем, не выказывали никаких признаков неудовольствия - вероятно, они дожидались того, что произойдет после коронации: выхода королевы к народу, раздачи подарков или чего-то вроде этого. Брат Клавиус, однако, направился не к главному входу, а к небольшой полукруглой двери в правой стене храма. Поднявшись по ступенькам, окаймлявшим собор со всех сторон, он отпер дверь большим ключом на связке и потянул на себя бронзовое кольцо.

Узкий полутемный коридор уводил вперед, где угадывалось большое, заполненное народом пространство, но монах указал на крутую лестницу справа. Следуя за ним, астронавты поднялись на балкон, в обычные дни, возможно, предназначавшийся для певчих. Отсюда открывался прекрасный вид на все внутреннее пространство собора.

Широкий центральный неф вместил, наверное, не меньше семи тысяч человек в праздничных одеждах. Однако и их разноцветные наряды, и застывшие в два ряда у основания колонн статуи тонули в полумраке, почти не разгоняемом ни солнечным светом, пробивавшимся сквозь узкие стрельчатые витражи высоко наверху, ни намеренно недостаточным для столь огромного зала количеством свечей. Ярко освещен был лишь центральный проход к алтарю, украшенный пурпурной ковровой дорожкой. Трансепт пересекал центральный неф непосредственно перед алтарем; там, напротив, никого не было, за исключением единственного человека, стоявшего точно посередине средокрестия. Это был высокий старик в бело-золотых ризах и островерхом головном уборе; длинная седая борода ниспадала на его грудь. По всей видимости, это и был архиепископ Айринтийский. По левую и правую руку от него на голом каменном полу трансепта уходили в полумрак громоздкие параллелепипеды из черного мрамора - очевидно, они не могли быть ничем иным, кроме как гробницами. На ближайшей слева к архиепископу и, вероятно, самой новой - судя по тому, как зеркально блестели ее полированные грани, отражая огни свечей - возлежал в головах зубчатый золотой обруч короны, ниже, поперек плиты - белый жезл скипетра, и еще ниже, вдоль, рукоятью вверх - большой меч в сверкающих искорками драгоценных камней ножнах.

Локхарт пересчитал гробницы. Их было двенадцать.

- Это ведь могилы айринтийских королей? - негромко уточнил он у монаха.

- Да, - ответил тот с легким поклоном, - а та, на которой возлежат знаки монаршей власти - нашего новопреставленного государя Гумбольдта. Они все еще принадлежат ему, пока не будут вручены новому монарху.

"Я догадался," - подумал полковник, прикидывая в уме. Даже если каждый из королей правил по тридцать лет, шестьсот в сумме никак не набирается - ну кто бы сомневался, собственно. Набирается триста шестьдесят, а если заменить их на максимально возможные двести, то... сколько это выходит на одного?... где-то в среднем шестнадцать лет. Негусто, но вполне в пределах правдоподобия.

Тут же, впрочем, он вспомнил, что Дракенхайм - новая столица Айринтии, а в первую половину ее истории таковой был Айзеншлосс на севере. Кроме того, такой собор по средневековым технологиям должны были строить никак не меньше полувека, так что, вероятно, первые правившие в Дракенхайме короли не дожили до его открытия. Хотя, конечно, их прах могли перенести сюда позже... С другой стороны, откуда следует, что под всеми этими надгробьями - и тем более под такими же в Айзеншлоссе - настоящие кости? Если историю Айринтии удлиняли искусственно, никто не мешал подкрепить миф пустыми саркофагами...

Затем взгляд Локхарта переместился на алтарь и выше, и тут он впервые увидел то, чего увидеть никак не ожидал. На стене за алтарем не было распятия. Вместо креста там красовался совсем другой знак - треугольник с глазом внутри. Прямо как на союзной однодолларовой купюре... Локхарт не застал ни единых США, ни бумажных денег, но такая купюра в детстве у него была - он выменял ее у одного из одноклассников в обмен на пароль к какой-то сетевой игре, а позже внимательно рассмотрел в лупу и перевел с помощью компа латинские девизы: "одобряет предприятие" и "новый мировой порядок". Кто именно одобряет? На официальных сайтах писали, что бог, но из латинской надписи это никак не следовало - там вообще не было подлежащего. Тогда же маленькому Эрику пришло в голову, что две эти фразы, записанные по кругу, надо на самом деле читать, как одну - "новый мировой порядок одобряет предприятие". Однако отец, с которым он поделился этим открытием, обозвал его юным конспирологом и объяснил, что Всевидящее Око в треугольнике - символ вполне христианский.

Что ж, если местная религия и имеет в основе своей христианство, то, очевидно, изрядно модифицированное, раз оно сменило свой главный логотип. Присмотревшись, Локхарт понял, что и на шапке архиепископа красуется тот же треугольник, да и сама она, если смотреть спереди, имеет соответствующую форму.

Снова ударил колокол, но другой, более высокий, три раза подряд. Толпа внизу, наскучившая ожиданием, оживилась; головы поворачивались влево, многие, стоявшие вдали от центрального прохода, поднимались на цыпочки. Астронавты тоже посмотрели туда, куда было направлено всеобщее внимание.

По пурпурной ковровой дорожке шла девушка - высокая, стройная, в длинном темно-зеленом платье с черной кружевной пелериной (по всей видимости, знак траура по отцу). Светлые, слегка волнистые волосы, не убранные ни в какую сложную прическу - тоже проявление траура или же характера их обладательницы? - свободно ниспадали на плечи, эффектно контрастируя с черной тканью. Девушку сопровождали две фрейлины, отставая на два шага; они шли по голому полу по обе стороны дорожки - пурпурный ковер предназначался только для принцессы.

"Стало быть, все-таки Элинор", - подумал Локхарт с облегчением, которое, впрочем, не имело никакого отношения к личности королевской дочери. Просто чем меньше неожиданных сюрпризов, тем лучше.

Не дойдя примерно десяти шагов до архиепископа, принцесса остановилась - почти напротив балкона, откуда за ней наблюдали астронавты. Фрейлины приблизились к своей госпоже и принялись расшнуровывать и снимать ее платье.

- Что они делают? - удивился Вельо (пожалуй, несколько громче, чем следовало, учитывая отличную акустику собора).

- Согласно древней традиции, - тихо и поспешно принялся объяснять брат Клавиус, - пред коронацией возводимый на престол разоблачается от своих прежних одеяний и в таком виде, открытый Господу и людям, принимает свой венец, после чего облачается в королевские одежды...

Одна из фрейлин аккуратно сложила снятое платье, в то время как вторая, опустившись на колени, по очереди сняла туфли с ног принцессы. Элинор осталась в одной лишь простой льняной рубашке до колен (впрочем, целомудренно застегнутой под самое горло). Фрейлины с ее вещами двинулись прочь, каждая в свою сторону, и скрылись в полумраке боковых проходов. Последние десять шагов принцесса прошла одна, ступая босыми ногами по ковру, и остановилась перед архиепископом. Из проходов, где скрылись фрейлины, вышли два других человека - на сей раз это были не первой молодости мужчины. Один из них, грузный, круглолицый и гладко выбритый, был облачен в пышные, отороченные мехом одежды вельможи; на шее у него висел большой медальон на золотой цепи. Второй, высокий, с коротко стриженой черной с проседью бородой, обрамлявшей костистое лицо, был в парадных золоченых доспехах без шлема и в длинном тяжелом плаще. Они подошли и встали по обе стороны от первосвященника, сохранив, впрочем, некоторую почтительную дистанцию.

- Это первый министр и главнокомандующий королевской армией, - вновь принялся пояснять Клавиус. - Они должны вручить коронованному регалии - скипетр и меч Йоргела; они же выступают и как свидетели, что коронация произведена в соответствии с законом. Король принимает меч и опоясывается им; после чего салютует им народу; королева же должна вновь вручить меч своему главнокомандующему и благословить народ скипетром. Если бы она пожелала сменить командующего, вместе со старым вышел бы новый, но поскольку, как мы видим, этого не произошло...

"Так вот ты какой, герцог Бронгарский", - подумал Локхарт, разглядывая золотого рыцаря. Герой войны? Насильник и убийца детей? Его облик не противоречил ни тому, ни другому. Не тем ли вызвана задержка коронации, что другой кандидат на его место все-таки был, и торг шел до последнего? А может быть, нового командующего ждали, но... так и не дождались? Хотя человек, обезглавленный в лесу, был чересчур молод для такой должности, да и эскорт его выглядел слишком несерьезным... но кто знает, какие еще смерти могли произойти за последние сутки?

- Но королева ведь может сменить его потом? - спросил Локхарт вслух.

- Разумеется, - наклонил голову монах, - но традиция...

- Кто ты? - громко и строго вопросил архиепископ, и его немолодой властный голос разнесся под сводами собора.

- Элинор, принцесса Айринтийская! - звонко ответила девушка.

- Подтверждаешь ли и клянешься ли ты, что готова занять трон по праву и употребишь все силы, таланты и добродетели свои ради процветания Королевства Айринтия, да поможет тебе в этом бог?

- Подтверждаю и клянусь!

- Преклони колена, Элинор, принцесса Айринтийская.

Девушка опустилась на одно колено. По толпе зрителей прошел не то чтобы ропот, но некий шепоток.

- Что-то не так? - спросил де Сегюр монаха.

- Король, принимая венец, опускается на одно колено, но королева - на оба, - неохотно пояснил Клавиус. - Это не закон, просто обычай. Но прежде от него не отступали.

Локхарт впервые почувствовал что-то вроде симпатии к доселе совершенно безразличной ему принцессе. Он всегда был сторонником гендерного равенства и уважал тех, кто способен пойти против устоявшихся предрассудков.

Бронгар, стоявший по левую руку от архиепископа и, стало быть, ближе к гробнице Гумбольдта, взял с мраморной плиты корону и подал ее первосвященнику. "Каково это ему, - с усмешкой подумал Локхарт, - подержать корону в руках и отдать другому... Интересно, а если бы короновался он сам, кто бы вручал корону и меч ему? Впрочем, на такой случай тут, конечно, предусмотрены свои правила..."

- Я, Фабиас, архиепископ Айринтийский, властью, данной мне богом и людьми, сим священным венцом айринтийских королей венчаю и благословляю на царство тебя, Элинор, и да правишь ты долго, мудро и справедливо, к вечной славе Айринтии. Встань, Элинор, королева Айринтийская!

Снова появились две фрейлины, несшие на больших подушках сложенную высокой стопкой одежду. Среди зрителей, стоявших ближе всего к трансепту, вновь возникло некое оживление - похоже, они заметили то, что пока не было видно другим. Пока фрейлины натягивали на ноги Элинор длинные зеленые чулки, астронавты еще не чуяли ничего необычного - в их представлении, несмотря на то, что за последние дни они уже не раз видели примеры обратного, чулки все еще оставались чисто женской одеждой. Но когда за чулками последовали высокие сапоги, а также воинского покроя поддоспешник-жиппон и поверх него - темно-синий, расшитый золотом короткий камзол-пурпуэн, никаких сомнений не осталось - Элинор облачалась в мужской наряд! Шум среди зрителей нарастал, распространяясь волной от передней части нефа к задним рядам, но пока трудно было понять, какие чувства он выражает.

- Принцесса... то есть королева ведь не нарушает никаких законов? - осведомился де Сегюр. Жанну Дарк в свое время сожгли в том числе и за мужскую одежду - хотя, конечно, она не была коронованной особой...

- С точки зрения юридической, конечно, нет, - пробормотал Клавиус, столь уверенно взявший на себя функцию гида, а теперь, похоже, пребывавший в не меньшем замешательстве, чем публика внизу (что доставило Локхарту некое мстительное удовольствие, хотя, казалось бы, у него не было причин испытывать неприязнь к монаху). - Бывает, что королевы одеваются в мужское платье, отправляясь на охоту или с визитом в действующую армию... в последнем случае уместны и естественны даже доспехи... но во время коронации - это... беспрецедентно.

Наконец, поверх всей прочей одежды последовала традиционная пурпурная мантия с горностаевой опушкой. Теперь Элинор готова была получить свои регалии. Герцог Бронгарский - надо отдать должное ему и двум другим высокопоставленным особам, никто из них и бровью не повел по поводу свершавшегося на их глазах нарушения традиций - торжественно взял двумя руками меч и, держа его горизонтально параллельно груди, подал новоиспеченной королеве. Та почтительно приняла легендарное оружие основателя Айринтии, поблагодарив командующего коротким поклоном, наполовину выдвинула меч из ножен и приложилась к клинку губами, а затем - в чем Локхарт уже не сомневался - вместо того, чтобы возвратить меч герцогу, ловко прицепила его к собственному поясу. После чего, как ни в чем не бывало, приняла скипетр у министра и повернулась к толпе.

Откуда-то из задних рядов донеслись нестройные приветственные крики - вероятно, там еще просто не знали, что церемония идет не так, как обычно - но передние, похоже, еще сами не решили, как реагировать. Элинор обнажила меч, сверкнувший по всей длине (и весивший не меньше четырех фунтов), и резким рыцарским жестом отсалютовала своим подданным - а затем левой рукой склонила в их сторону скипетр, исполнив, таким образом, оба варианта ритуала.

- Да здравствует королева! - громко возгласил Фабиас за ее спиной.

Теперь уже сомневающихся не осталось, и вся толпа, заполонившая собор, взорвалась ликующими криками. Одновременно на колокольне ударили в колокола - на сей раз быстрым, частым и веселым перезвоном. Заслышав колокола главного собора Айринтии, откликнулись звонари других столичных церквей, разнося весть все дальше - "радуйтесь, люди! У нас есть королева!" Вскоре слухи разнесут и дополнительные подробности - новая королева, королева-воительница, готовая дать отпор любым посягательствам с севера и с юга... и изнутри собственной страны тоже.

Элинор, вернув меч в ножны, двинулась по ковровой дорожке обратно к выходу. Тут же с обеих сторон прохода словно из воздуха соткались стражники, прикрывавшие юную королеву от чересчур восторженных поклонников (и, возможно, не только от них). Тем не менее, между алебардами и кирасами тянулись руки с растопыренными пальцами и слышались крики, умолявшие королеву коснуться их. Элинор, улыбаясь, время от времени протягивала скипетр и дотрагивалась до какого-нибудь счастливца.

Локхарт с раздражением отвернулся. Он не имел ничего против этой девушки, достойно сыгравшей свою роль (и, похоже, преподнесшей сюрприз не только скептикам вроде де Сегюра, считавшим ее безвольной марионеткой, но и самому Фабиасу - во всяком случае, его доверенному монаху точно) - однако фанатизм, любой фанатизм, всегда вызывал у него отвращение. С детства, когда отец в первый и последний раз затащил его на футбольный матч, и он оказался внутри этой орущей, скандирующей, вскакивающей с мест толпы. А уж когда вся эта публика принялась послушно выполнять идиотские команды чирлидерш... ему хотелось тогда просто убить этих людей, превратившихся в стадо воющих павианов. Сейчас он был снисходительней - особенно понимая, что у средневековых горожан не так много развлечений, да и уровень их знаний таков, что прикосновение королевы может всерьез считаться чудодейственным - но наблюдать все это ему в любом случае не хотелось, а от криков - прекрасная акустика, да - почти закладывало уши.

Так что он отвернулся, ища взглядом Клавиуса, чтобы попросить того вывести их отсюда и... какая там дальше культурная программа для них заготовлена? - как вдруг замер, увидев лицо Шрамма. Тот смотрел на Элинор, не отрываясь - и, кажется, не замечая больше никого и ничего вокруг. Нет, он, конечно, не кричал и не бесновался, как толпа внизу - он просто смотрел, как отягощенный всеми пубертатными проблемами мальчишка смотрит на первую красавицу школы. Впрочем, нет. Мальчишка мечтает затащить ее в постель. Во взгляде Шрамма не было похоти. Скорее это был взгляд адепта на богиню.

Так, подумал Локхарт. Похоже, по крайней мере один из нас определился с выбором стороны. И выбор этот не смогут изменить ни рациональные аргументы, ни, вероятно, даже приказ командира...

- Я так понимаю, церемония закончена? - громко обратился полковник к монаху.

- Да, - ответил Клавиус. - Официальная часть, конечно же. Королева сейчас выйдет на крыльцо и поприветствует тех своих подданных, что не были допущены в собор, скажет им что-нибудь... приятное, но вы сами понимаете, это не будет государственная речь... В толпу разбросают несколько мешков медных денег, а на дворцовой площади уже установлены столы, где будут до заката раздаваться бесплатное угощение. Кроме того, сегодня до полуночи во всех кабаках Дракенхайма будут поить за казенный счет всех, кто пьет за королеву.

- Этак у вас вся столица упьется в лежку, - усмехнулся Локхарт. - Утром будет даже некому приготовить и подать королеве завтрак.

- Не вся, - улыбнулся монах. - Королевские слуги получают слишком хорошее жалование, чтобы давиться за бесплатной выпивкой. И потом, есть же ограничения. Наливают только тем, кто может без запинки произнести "Здоровье ее королевского величества Элинор Первой!" А у кого язык начинает заплетаться...

- Ясно, - хохотнул Локхарт. - Ну мы-то в любом случае по кабакам не собираемся. Можете ли вы посоветовать, куда нам направиться и где обосноваться в столице?

- О, разумеется. Его высокопреосвященство для того и направил меня в ваше распоряжение. Благоволите следовать за мной.

Они спустились за монахом по крутой лестнице, но вместо того, чтобы повернуть к двери, ведущей наружу, Клавиус двинулся дальше по старым, протоптанным до выемок в камне ступенькам, увлекая гостей вниз, в подземелье.

- Куда вы нас ведете? - вновь насторожился Локхарт.

- Его высокопреосвященство содержит в столице дом для гостей светского звания, которым было бы неудобно останавливаться в монастыре, - пояснил монах, не переставая спускаться.

- Это очень... любезно с его стороны - я имею в виду, пригласить нас в гости - но разве выход на улицу не там?

- На улицах сейчас слишком много празднующего народу, - Клавиус обернулся с извиняющейся улыбкой. - Проехать будет затруднительно. Я предлагаю вам пройти подземным коридором. Так мы, право же, доберемся быстрее, здесь недалеко.

- Ваш босс... в смысле, его высокопреосвященство распорядился не только предоставить нам кров, но и продемонстрировать тайные ходы? - Локхарт хорошо помнил, как во время прошлого подобного путешествия ему закрывали глаза. - Чем мы заслужили такое доверие?

- Тут, собственно, нет никаких особых тайн, - вновь улыбнулся монах. - Это просто туннель, проложенный, дабы в собор можно было своевременно попасть в те дни, когда передвижение по улицам может быть затруднено... из-за каких-нибудь праздничных событий, например.

"И не только праздничных", - понял Локхарт.

- Так вы идете, господа?

- Да, - принял решение полковник, делая шаг вниз по лестнице. В конце концов, если бы Клавиус и те, кто за ним стоят, хотели им зла, не было бы никакого смысла сначала показывать им коронацию...

Вход в туннель скрывался за низкой тяжелой дверью в глубине сводчатой ниши (отнюдь не единственной в полутемном подвальном помещении); монах тщательно отпер замок другим ключом своей связки и столь же тщательно запер, когда все шестеро прошли внутрь. Проложенный под землей ход ничем особенным не отличался от уже знакомых астронавтам подземелий - те же каменные стены и полукруглый потолок, та же холодная сырость в воздухе - разве что этот туннель все же был освещен масляными светильниками, укрепленными на вмурованных в стены через равные промежутки позеленевших бронзовых кольцах. Сырой воздух образовывал туманные гало вокруг бледных огоньков. Здесь, стало быть, кто-то регулярно проходит и доливает масло, хотя туннелем вряд ли пользуются постоянно... впрочем, едва ли где-либо и когда-либо государственная церковь заботилась об экономии.

Путь и в самом деле оказался недолгим, причем, вопреки ожиданию Локхарта, ни разу не разветвился. Если только тайные двери не были замаскированы под участки каменной стены - что, впрочем, в скупо освещенном коридоре было бы нетрудно проделать - этот туннель был нужен лишь для того, чтобы соединять гостевой дом с собором. Впрочем, вне всякого сомнения, из подземелий собора вели и другие ходы...

Еще одна дверь (клацанье и лязг запоров - сперва с одной, потом с другой стороны), еще одна крутая выщербленная лестница - и они оказались в небольшом холле, откуда вело еще несколько дверей. Монах открыл для них среднюю.

- Ваши комнаты на втором этаже, - любезно пояснил он, указывая на очередные ступеньки. - Три спальни налево, три направо, большая зала посередине - столовая... хотя вы, разумеется, вольны использовать ее и для иных целей - там есть, к примеру, шахматный столик - равно как и можете заказывать еду себе прямо в комнаты. В каждой из них имеется шнурок для вызова прислуги; обо всем, что вам понадобится, сообщайте слугам без всякого стеснения во всякое время...

- Все это очень мило, - произнес Локхарт, - но правильно ли я понимаю, что платы за это с нас не возьмут?

- Вы - гости его высокопреосвященства, - ответил Клавиус с легкой укоризной в голосе.

- Да. Это очень любезно, - повторил полковник. - Но правильно ли я понимаю также и то, что мы вольны покинуть наши апартаменты в любое время?

- О, ну разумеется! Вы можете воспользоваться главной лестницей, выход на которую находится напротив столовой, чтобы спуститься в большой холл и, соответственно, выйти оттуда во двор либо в сад позади дома; а через эту дверь, - монах указал на правую стену, - можно попасть прямо на улицу, если вы пожелаете избежать случайных встреч. Входы охраняют привратники, но им достаточно будет назвать ваши фамилии, и то лишь в первый раз.

- Да, мы ведь не представились...

- В этом нет необходимости, - вновь улыбнулся Клавиус.

"Откуда они... а, ну конечно. Личные бирки на наших скафандрах. Дядюшка Зак, очевидно, проявил к ним куда больше интереса, чем демонстрировал..."

- Обед подадут через час, - продолжал монах. - Пока же в комнатах есть вазы с фруктами... и, как я уже сказал, вы всегда можете обратиться к прислуге, если вам чего-то недостает. В том числе - и если вам понадобятся провожатые. Это я бы вам настоятельно рекомендовал, у нас тут легко заблудиться с непривычки, а некоторые районы, к сожалению, небезопасны, особенно в темное время. А сейчас, - продолжил Клавиус после паузы, - если у вас нет других вопросов...

- Есть вопросы, - не слишком тактично перебил его Вельо. - Зачем нас вообще сюда привели? Ведь не просто же для того, чтобы кормить и поить бесплатно, как рождественских гусей?

Де Сегюр посмотрел на него с укором, полагая, что последний намек был явно лишним.

- Насколько мне известно, - монах опять улыбнулся, - вы сможете обсудить ваши дальнейшие планы лично с его высокопреосвященством.

- А возможно ли будет для нас также получить аудиенцию и у королевы? - осведомился де Сегюр.

- Об этом надо спрашивать не у скромного монаха, - развел руками Клавиус. - Вопросами королевских аудиенций ведает министр двора. Хотя, я полагаю, если вы изложите вашу просьбу его высокопреосвященству, он сможет передать ее напрямую ее величеству, и это будет быстрее, чем действовать по обычной бюрократической процедуре. Но, как вы понимаете, это всего лишь мой совет, а никоим образом не обещание, давать которые от имени столь высокопоставленных особ я никак не полномочен.

Расставшись с говорливым монахом, астронавты поднялись на отведенный для них этаж, попутно заметив, что указанная им лестница ведет только туда; очевидно, гости каждого этажа имели свой собственный вход, хотя имелась и общая парадная лестница, соединявшая все три. Комнаты (в дверях каждой из них торчал ключ) оказались роскошными по своему убранству, включая лепнину на потолках, широкие кровати под балдахинами, канделябры в виде статуэток крылатых девушек (облаченных в длинные целомудренные хитоны), полированные поверхности и позолоченные ручки мебели - но в то же время и не слишком просторными. В особенности Локхарту не понравились стрельчатые окна, настолько узкие, что больше походили на бойницы, с деревянными рамами решетчатого типа, в квадраты которых были вставлены прозрачные и матово-разноцветные квадраты стекла: смотрелись они симпатично, но вот выбраться наружу через такое окно в случае чего было бы проблематично. Да и куда именно выбраться? Окна выходили в сад, но за аккуратно подстриженными деревьями и образующими причудливый орнамент цветочными куртинами вздымалась высокая глухая каменная стена, отсекающая дом от остального города; Локхарт не сомневался, что она опоясывает строение со всех сторон, и выйти отсюда без ключей от подземных ходов, если привратники вдруг раздумают выпускать гостя, будет весьма проблематично. Не понравилось ему также и то, что центральный зал делил жилые помещения на две части, отрезая, таким образом, троих из них от двух других. Впрочем, полковнику оставалось лишь повторить себе, что заманивать их в такую дорогую ловушку не было никакого смысла - если бы Фабиас хотел им зла, их можно было ликвидировать куда проще. Однако кто знает, как могут поменяться намерения архиепископа впоследствии...

Убранство всех спален было одинаковым, если не считать цвета обоев (все они были пастельных тонов, но разных оттенков, от голубого до розового) и портретов: каждую комнату украшало изображение одного из айринтийских королей. В той, что выбрал себе Локхарт (в левом крыле между комнатами де Сегюра и Вельо), висел портрет Гумбольдта, и полковник, оставшись один, некоторое время внимательно рассматривал грузную фигуру и квадратное лицо серьезного немолодого мужчины в берете с ниспадающим на плечо пером; глаза из-под густых насупленных бровей смотрели угрюмо и властно. Если портрет адекватно отражал характер короля, вряд ли покойный был нежным отцом своей дочери... впрочем, как знать, может быть, как раз ей доставалось то, чего уж точно не получал нелюбимый сын.

"Я отдал Айринтии всю жизнь, а что сделал для нее ты?" - словно читалось во взгляде мертвого короля. "Вопрос не по адресу", - усмехнулся про себя Локхарт и тут же понял, что это не совсем так. Что бы ни говорил де Сегюр об отсутствии моральных обязательств и что бы ни думал он сам о грозящем засосать их болоте средневекового варварства, ему, пожалуй, начинала нравиться эта страна. Не потому, что она возникла на руинах его собственной, безнадежно здесь забытой - в конце концов, к Гроггендору это было применимо в еще большей степени, и именно там, после захвата Бугенхольма, находилась теперь его родная Джорджия - и уж тем более не из-за не очень пока понятного гостеприимства Фабиаса, которое еще вполне могло обернуться своей противоположностью. Но если не предаваться бессмысленной ностальгии по утраченному навсегда, а исходить из реальных альтернатив, то Айринтия, где никогда не было рабства и крепостного права, где закон не ограничивал право носить оружие лишь дворянами, где простой крестьянин отнюдь не спешил уступить дорогу баронессе и грозил ей судом в случае нанесения ущерба его собственности, где не только народ присягал королеве, но и королева народу - такая страна была отнюдь не худшим вариантом. Нет, он не забыл ни резни в Хассенворте, ни трупов на обочине лесной дороги, ни способа, которым граф Хагентрауб "пригласил" к себе артистов, ни предостережений Ференца. Но едва ли где-то в современном мире дела обстоят лучше...

Затем Локхарт направился к высокому бюро, верхняя часть которого представляла собой полку с книгами. Первая из них, тяжелый том в черном кожаном переплете, предсказуемо оказалась "Святым Писанием" с треугольником вместо креста на обложке. Локхарт открыл ее лишь для того, чтобы убедиться, что она печатная, а не рукописная (так оно и оказалось), и тут же поставил обратно. Следом стояло еще несколько книг духовного содержания - "Сумма против язычников", "Классификация чертей, демонов, бесов, духов нечистых, нежити лесной, земляной, болотной, морской, речной и озерной, по классам, родам, видам, рангам и званиям, с приложением душеполезных советов по остережению и противодействию", "Сумма против Беренгария Табитского, превратно сущность Святого Треугольника толкующего" и тому подобных; среди них Локхарта заинтересовала лишь тонкая, но роскошно изданная брошюра "Житие святого Йоргела" - того самого или тезки? Перевернув твердую тяжелую обложку, полковник увидел гравюру, изображавшего воина в доспехах, причем поверх шлема у него красовалась корона, а поверх короны нимб - и понял, что первый айринтийский король и впрямь канонизирован. Вот, стало быть, еще одна причина, почему здесь считают столь важным сохранять династическую преемственность от святого монарха. Понимая, однако, что житие - это не тот жанр, где стоит искать исторически достоверные факты, полковник поставил брошюру на полку. Дальше шло несколько философских сочинений с названиями типа "О дивергенции этических и когнитивных систем, не сводимых к инвариантному Абсолюту", которые Локхарта тоже не заинтересовали. Далее стоял неподъемный фолиант, озаглавленный "Родословие и гербы дворянских родов Айринтии, Бугенхольма и Гроггендора". За ним, неожиданно - "Книга об искусстве, приемах и правилах мечного, рапирного и сабельного боя, мастером Гвидо Хакеншлаггером составленная, с приложением советов по исцелению ран". "Это надо будет показать Шрамму, если только в его номере нет такой же", - подумал с усмешкой Локхарт. Рядом стояли "Основы фортификации". Вот это можно будет почитать и самому, но не раньше, чем он решит записаться в местную армию... Все же он полистал пухлый том, заполненный чертежами, лишь в некоторых из которых непосвященный мог опознать разрезы башен и планы стен, и формулами типа "расчет прочности арочного свода поперечного сечения..." Похоже, эта книга больше предназначалась для архитекторов, чем для военных - хотя, очевидно, и командир осаждаемых, и командир штурмующих должны были иметь представление обо всем этом хотя бы в общих чертах (например, знать такие таблицы, как "Эффективная дальность и поражающий эквивалент при стрельбе из требушета - масса ядер - масса противовеса") Полковник впервые почувствовал нечто вроде уважения к своим средневековым коллегам, которых доселе представлял преимущественно тупыми грудами мускулов.

Следом обнаружились несколько рыцарских романов, Локхарта совершенно не заинтересовавших - с реализмом они явно не имели ничего общего, а жанром "фэнтези" он не увлекался даже в детстве. Наконец, последняя книга оказалась и вовсе сборником стихов; поскольку Локхарт никогда не был поклонником поэзии, он уже разочарованно собирался поставить и эту книгу на место, но заметил узкую кожаную закладку, выглядывавшую откуда-то из середины тома. У него мелькнула мысль, что это может быть знаком, оставленным неспроста; впрочем, он тут же сказал себе, что никто не мог заранее знать, какую комнату выберет командир, и даже если набор книг во всех комнатах одинаков, никто не мог быть уверен, что постоялец вообще станет просматривать книги и доберется именно до этой. С другой стороны, это может быть посланием, адресованным кому-то другому, кто хорошо знает, что и где искать; что ж, щепетильность по части чужих секретов теперь - слишком большая роскошь, и информация лишней не будет. Локхарт открыл книгу. На заложенной странице было напечатано стихотворение некоего Георга Рехта:


Черный небесный шелк исколот звездной иглой,

Белым оловом льда расплавился лик луны.

Гнев моего огня давно уже стал золой,

Бег моего коня пронзительней тишины.


Волчьей тропой - за край, прах заметет следы,

Мимо железных гор, мимо свинцовых вод...

Тысячу долгих лет конь мой не знал узды,

Тысячу грозных миль длился его поход.


Пусть глаза мои ныне подернуты льдом,

Я уже различаю во мраке огонь костра.

Я вернулся в долину, где был мой дом,

Принимай же меня, сестра.


Пусть тебя не страшит, что так холодна рука,

Я напою коня и снова вернусь к огню.

Вязью морозных рун расчерчена сталь клинка,

Пепел чужих ветров окутал мою броню.


Что ж, расскажи, сестра, как тебе здесь жилось?

Вьюга твои цветы лисьим хвостом смела,

Выстудила зима пламя твоих волос,

Бездною твоих глаз стала ночная мгла.


Я был мертв всю последнюю тысячу лет,

И у нас остается лишь три часа до утра,

Но, покуда не выплеснул кровь рассвет,

Расскажи обо всем, сестра.


Бремя моих дорог, как едкий металл цепей.

Тысяча долгих бед рассыпана по плечам.

Выучен наш мотив волками чужих степей,

Но не найти дверей к добытым нами ключам.


Тени седых камней жмутся к моим ногам,

Солон и горек вкус встречи среди руин!

Больше не надо слез, я отомщу врагам,

Только прости, сестра - я ухожу один.


Снова скроет туман отпечатки подков,

И холодною кровью оплавится сталь, остра,

Но таков наш удел до конца веков -

Ты же знаешь это, сестра.


Помнишь тот летний день, ручья золотую трель,

Солнца горячий мед в оправе янтарных бус,

Буйство зеленых трав, пастушескую свирель,

Наш беззаботный смех и теплой малины вкус?...


Вот и последний миг. Дай мне свою ладонь.

Гриву склонив к земле, просится конь в полет.

Больше не надо слов, молча гляжу в огонь,

И из моих глазниц капает синий лед.


"А ведь это практически про меня, - подумал Локхарт, осиливший столь длинное стихотворение, кажется, впервые со средней школы. - Про нас всех. Вернувшихся из черных холодных глубин космоса, не принесшего нам ничего, кроме бед, на руины родного дома спустя, ну, пусть не тысячу, а 'всего' двести лет. Вот только никакие сестры нас не дождались. И, может быть, хорошо, что не дождались. Кто бы ни разрушил наш мир, мстить уже некому..."

И все же едва ли это могло быть каким-то намеком. Намеком на что? На то, что они уже пытались объяснять открытым текстом куче народу - от офицеров Тайной стражи и Военной гвардии до горожан на улице, натыкаясь на полное равнодушие в ответ? Нет, очевидно, это лишь случайное совпадение, и страница была заложена лишь потому, что предыдущий гость - точнее, кто-то из предыдущих гостей - дочитал до этого места, когда ему пришло время покинуть дом.

Ладно, подумал Локхарт. Стихотворение, конечно, красивое - этого он не мог не признать - но ничего, кроме грусти, не навевает. А неконструктивные эмоции ему не нужны. Ему нужна полезная информация, которой в этих книгах он определенно не найдет. (Ему представилось, как он подключается через нейроимплант напрямую к Сети и посылает запрос: "Анализ внутри- и внешнеполитического положения Айринтии. Перспективы. Прогноз" - и Сеть, точнее, та часть из десятков миллиардов ее процессоров, что будет автоматически выделена для обработки его запроса, за долю секунды перелопачивает тысячи статей, сводок и статистических данных, существующих по столь животрепещущей теме, и выводит ему на сетчатку их дайджест вместе с наиболее вероятными сценариями развития событий. Мечты, мечты...)

Локхарт подошел к кровати и дернул за витой, с тяжелой кистью на конце алый шнур, свисавший из отверстия в стене возле изголовья. Никакого звука он не услышал, но, наверное, где-то в комнате прислуги прозвонил колокольчик. Все-таки можно, выходит, обходиться и без электричества... Для верности Локхарт дернул еще раз, а затем обернулся к двери в ожидании. Не прошло и минуты, как в дверь деликатно постучали. "Войдите!" - крикнул полковник.

Дверь открылась, и в комнату вошел молодой человек в белой рясе.

- Вызывали, сэр?

- М... да, - подтвердил Локхарт, ожидавший увидеть горничную. - Скажите, в этом... доме вся прислуга такая?

- В каком смысле, сэр?

- Вы монах?

- Послушник, сэр.

- А мне сказали, что это светское заведение, - усмехнулся Локхарт. - Для тех, кому неудобно было бы гостить в монастыре.

- Мы служим здесь по благословению его высокопреосвященства, исполняя наше послушание, но мы еще не имеем духовного звания, сэр, - пояснил молодой человек.

- Вы получаете жалованье за свою работу?

- Нет, сэр, это наше послушание, - повторил слуга. - Но мы обеспечены всем необходимым.

- А если я дам вам чаевые, вы пожертвуете их в церковную кружку?

- Да, сэр, - ответил юноша, не моргнув глазом.

- Тогда я, пожалуй, воздержусь, - вновь усмехнулся полковник. - Так весь персонал здесь - мужчины?

- Конечно, сэр. Сами понимаете, какие слухи начнут распускать недоброжелатели, если окажется, что гостей его высокопреосвященства обслуживают женщины. Сколь бы добродетельны они ни были на самом деле, сэр.

Локхарт подумал, что аналогичные слухи можно распускать и про молодых мужчин - хотя, возможно, в эту эпоху гомосексуализм загнан в столь глубокое подполье, что большинство даже не догадывается о его существовании. Впрочем, вряд ли дело в этом. Этот крепкий молодой парень своей манерой держаться и отвечать куда больше напоминал хорошего солдата, нежели монаха... то есть, пардон, послушника. Ну да кто бы сомневался, что и его высокопреосвященство - отнюдь не просто благообразный старичок с бородой...

- У вас тут в столице выходят какие-нибудь газеты или журналы? - задал Локхарт интересовавший его вопрос.

- Что вы имеете в виду, сэр?

- Я имею в виду масс-медиа... периодические издания, - переформулировал полковник, уже понимая, что спрашивает впустую. - В которых печатают новости и статьи.

- Статьи законов, сэр? Вы говорите об объявлениях, которые расклеивают на площадях?

- Ладно, забудьте, - вздохнул Локхарт. - А могу я получить какую-нибудь хорошую книгу по истории Айринтии... и других земель? С древнейших времен начиная. Но такую, что описывает факты, а не легенды.

- Вы можете обратиться в скрипторий при государственном архиве, сэр. Там хранятся все айринтийские хроники.

- Да, конечно, - согласился Локхарт без энтузиазма; ему вовсе не хотелось сутками разбираться в древних манускриптах (хотя кой черт древних? самому древнему из них не может быть больше двух столетий...) - Но неужели никто до сих пор не проделал такой труд? Не написал книгу на основе всех этих летописей?

- Я не библиотекарь, сэр. Но я выясню это для вас и постараюсь найти такую книгу, сэр.

- Хорошо.

- Что-нибудь еще, сэр?

- Нет. Свободны, - ответил Локхарт по-армейски, почти уверенный, что услышит в ответ армейское же "слушаюсь, сэр". Но послушник лишь коротко поклонился и вышел.

Выждав некоторое время, Локхарт также вышел в коридор и, обойдя комнаты своих товарищей, предложил им собраться в центральном зале, не дожидаясь обеда. Рассевшись на стульях с высокими резными спинками вокруг накрытого вышитой скатертью стола, астронавты обменялись впечатлениями. Выяснилось, что ассортимент книг в номерах несколько различается - вероятно, предыдущие постояльцы заказывали что-то в придачу к стандартному набору, и это так и оставалось в комнатах - но ничего особенно полезного в нынешней ситуации там так и не оказалось. Пара книг была вообще на латыни (Вельо, понимавший этот язык, объяснил, что одна из них посвящена значению символов, используемых в геральдике и не только, вторая представляет собой некий заумный трактат мистически-философского характера), но большинство все же на английском. Обнаружился даже справочник по ювелирному делу, который, вероятно, пригодился бы астронавтам, если бы им пришлось оценивать стоимость драгоценных камней - но пока что их богатства ограничивались сотней золотых, полученных от Дармонта и до сих пор не тронутых.

- Между прочим, вы ознакомились с основами местной религии? - осведомился де Сегюр. Остальные покачали головами или ответили в том смысле, что до этого у них не дошли руки.

- Напрасно, - назидательно изрек граф. - Находясь в доме первосвященника, нашпигованном солдатами церкви, следует знать, во что тут положено верить. Я, правда, не думаю, что нас станут преследовать за ересь per se, но если им потребуется предлог...

- Так просветите нас, - перебил его Локхарт. - Вы ведь, как я понимаю, времени даром не теряли.

- Корни у здешней веры действительно христианские, хотя само это слово, как и слово "Христос", насколько я успел заметить, не употребляется. Треугольник символизирует Святую троицу - хотя, похоже, это лишь одно из многих его значений - перетолкованную весьма своеобразно: теперь ее образуют Иисус, Мария и Иосиф. Последний одновременно считается земным воплощением бога-отца.

- А святой дух, стало быть, выброшен за ненадобностью? - иронически осведомился Локхарт. Он знал, что среди его товарищей нет верующих, и их не заденет подобный тон.

- Не совсем. Он теперь считается не личностью или ипостасью личности, а божественным атрибутом, свойством, присущим всем членам Троицы в равной степени и, собственно, делающим ее единым целым. Иисус, кстати, теперь именуется не только Спасителем, но и Карателем. Он спасает добрых и карает злых, в то время как Мария - заступница за тех и за других, и она же - воплощение сил природы и телесного начала. Иисус - деятельное и эмоциональное начало, человеческое в отличие от природного, а бог-отец - это, если угодно, чистый разум, мыслитель и созерцатель. Полная противоположность своему библейскому прототипу, кстати, в гневе уничтожавшему целые народы, а однажды и вовсе всю жизнь на земле, кроме оставленных на развод пар... Можно трактовать нынешнюю Троицу и так: отец-Создатель, мать-Хранительница и сын-Преобразователь. Но самое интересное не это. Они тут... - де Сегюр не удержался от драматической паузы, - верят в реинкарнацию.

- Своеобразно для христианства, - согласился Вельо.

- Душа после смерти отправляется в чистилище, где и пребывает в более либо менее комфортных условиях - в зависимости от заслуг в последней жизни - до следующего воплощения. Святые, впрочем, не возвращаются и в чистилище не попадают, они "пребывают с богом" вечно. Понятия кармы не существует, каждая жизнь начинается, так сказать, с обнуленным счетчиком. Кстати, треугольник, похоже, символизирует и вечное повторение жизненного цикла: рост - старение - реинкарнация.

- А как у них тут со священной историей? - заинтересовался Локхарт. - Романская империя, Иудея, Назарет, Иерусалим? Это все упоминается?

- Евангелие только одно, примерно повторяющее известный нам сюжет - я, впрочем, успел просмотреть его лишь бегло - но, насколько я успел заметить, там нет никаких привязок к реальной географии. То есть, в принципе, можно представить себе, что все эти события происходили прямо здесь... или где угодно еще. Вообще, как мне кажется, эта их треугольная религия хотя и именуется официально Истинной Верой, предоставляет больший простор для толкований, чем каноническое христианство, развязывавшее целые войны из-за одной буквы. И, соответственно, играет менее заметную роль в жизни общества по сравнению с классическим средневековьем.

- В моей комнате стоит целый том, написанный против ереси какого-то Беренгария, - возразил Локхарт.

- Ну да, какие-то канонические рамки все же существуют... хотя, если моя интуиция верна, этого Беренгария тоже не сожгли на костре. С ним просто дискутируют. Вы обратили внимание, что церемония коронации была фактически светской?

- Проведенная в главном кафедральном соборе архиепископом, перед которым будущий монарх, облаченный чуть ли не в рубище, встает на колени?

- Да, но без пары часов молитв и песнопений перед этим и после. Я не хочу, разумеется, сказать, что Айринтия - это атеистическое или светское государство. Нет, в средневековье такое едва ли возможно, как и вообще сам институт монархии, не опирающийся на религию - ибо чем еще, кроме божьей воли, можно подкрепить эксклюзивные права монарха, не обоснованные ничем, кроме права рождения... Я говорю лишь о том, что здешняя религия, видимо, не столь агрессивна и навязчива, как в знакомой нам истории.

- По-моему, - подал голос Якобсон, - это вполне логично. Раз уж они приняли доктрину реинкарнации. Одно дело - когда за единственный грех можно отправиться в ад навсегда. Цена вопроса слишком высока, и никакие меры не кажутся чрезмерными. И совсем другое - бесконечный цикл жизней, где в принципе нет ничего непоправимого.

- Возможно, - согласился де Сегюр. - Что означает, впрочем, бОльшую терпимость не только к ересям, но и к злодеяниям вполне реальным. Раз любое из них искупается чистилищем, а потом - новая жизнь с чистого листа...

- Ну, положим, от реальных злодеяний церковь не спасала никогда, какой бы строгой ни была ее доктрина, - заметил Локхарт. - Скорее наоборот. "Убивайте всех - господь на небе узнает своих!" И самый высокий уровень религиозности всегда был среди уголовников. Вообще, давно уже подмечено, что трудно придумать систему, более способствующую злу, чем та, которая провозглашает, что можно убивать всю жизнь, а перед смертью покаяться и попасть в рай. Особенно учитывая, что при этом жертвы убийцы должны оказаться в аду - они-то умерли без покаяния...

- Мы в любом случае не должны терять бдительности, - не стал спорить граф. - Речь лишь о том, что угрозы нам будут носить скорее светский, чем религиозный характер.

- Даже если здесь нет официального института типа инквизиции, позиции Фабиаса явно подкрепляются не одним лишь духовным авторитетом, - констатировал Локхарт. - Здешние послушники - а возможно, и монахи, если канон не запрещает им брать в руки оружие "для защиты благочестия" - это готовая армия или, по крайней мере, личная гвардия.

В дверь постучали. Четверо послушников, легкие на помине, получив согласие, принялись сервировать стол. Обед в гостевом доме его высокопреосвященства оказался куда более изысканным, чем в охотничьем домике Хагентрауба. Здесь явно не предполагалось, что гости будут рвать жареное мясо руками с общего блюда; каждому было подано несколько тарелок и чашечек с соусами, а также целый набор ножиков, вилочек, ложек и даже чего-то вроде больших пинцетов для накладывания (из всех пятерых лишь де Сегюр знал, как со всем этим обращаться). Да и ассортимент был куда разнообразнее, включая нежнейшую запеченную рыбу, жареных моллюсков, маринованные грибы, разнообразные салаты, удивительно вкусно приготовленные тушеные овощи, нарезанные тонкими ломтиками сыры, теплый, только что из печи, пшеничный хлеб с хрустящей корочкой, а также сладкие пирожные на десерт. Съесть все это вместе мог разве что Вельо (что он с удовольствием и проделал); остальные вынуждены были с сожалением оставить бОльшую часть столь обильного угощения на тарелках. В напитках тоже были учтены все вкусы: помимо белого и красного вина, были поданы соки и морс в запотевших графинах ("интересно, как они их тут охлаждают без холодильников?") и чай в пузатых фарфоровых чайниках с длинными выгнутыми носиками.

- Delizia, - промурлыкал Вельо, блаженно откидываясь на спинку стула (та жалобно скрипнула). - Впрочем, надо подумать и о пище духовной. Командир, мне обещали возможность поработать с летописями в здешнем скриптории. Вы не возражаете?

- Прямо сейчас?

- Передохну часок после обеда и пойду.

- Хм... мне не нравится, что вы собираетесь туда в одиночку.

- Меня проводят туда и обратно.

- Здешние "послушники"? Я не это имел в виду.

- Я готов составить компанию доктору, - вмешался де Сегюр. - Мне тоже интересно взглянуть на исторические документы.

- Н-ну хорошо, - согласился Локхарт. Ознакомиться с хрониками Айринтии действительно стоит, а идти туда всем впятером смысла нет. В случае нападения профессионалов пятеро окажутся столь же беспомощны, как и двое - тут уж действительно лучше положиться на благорасположение архиепископа и предоставленную им охрану...

- А у м-меня, - подал голос Шрамм, - скоро урок ф-ф-фехт...

- Вы и здесь нашли себе инструктора? Ну что ж, - разрешил Локхарт. - Только не записывайтесь в послушники. Доктор Якобсон, кажется, нам с вами одним предстоит скучать этим вечером. Прогулку по празднующему городу не предлагаю, этого нам хватило в Хассенворте... может, в шахматы?

- Попозже, если не возражаете, - ответил Якобсон с извиняющейся улыбкой. - Я, пожалуй, немного подремлю.

Локхарту спать не хотелось - вероятно, в силу всегдашней умеренности в еде - и он решил спуститься в сад, а заодно и провести некоторую рекогносцировку. Воспользовавшись путем, указанным Клавиусом, он вышел в пустой и гулкий главный холл, миновал очередных крылатых девиц (на сей раз мраморных и в человеческий рост) у подножия парадной лестницы, прошел коридором, уводившим к стеклянной двери в задней части здания, и, наконец, оказался в саду. Здесь он обнаружил то, чего не заметил при беглом взгляде из окна сверху - в саду имелись настоящие зеленые туннели, образованные стрижеными кустами и вьющимися растениями, густо оплетавшими решетчатые арки и натянутые между ними сетки. Под пологом этих туннелей - которые, как вскоре убедился Локхарт, образовывали целый лабиринт, охватывавший весь сад - можно было передвигаться, оставаясь невидимым из окон дома.

Шагая по зеленому коридору, полковник подумал, что, возможно, проводить совещания им лучше здесь, а не в столовой, где их вполне могут подслушать. В свое время именно так делали японцы - для обсуждения секретов не запирались в какой-нибудь бункер, а устраивались на открытом месте на природе, полагая, что уж там к ним никто не подберется незамеченным. Вот, кстати - Локхарт пошел на звук журчащей воды и выбрался из зеленого коридора - и подходящее открытое пространство. Круглая лужайка, не очень, правда, большая, с говорливым фонтанчиком в центре. В чаше фонтана плавали красные и оранжевые рыбки. Локхарт посмотрел на дом; трехэтажное строение под крутой красной крышей выглядело не слишком большим, но вместе со всей прилегающей территорией - в городе, теснящемся в пределах крепостной стены! - наверняка стоило преизрядных денег. И ведь это всего лишь домик для гостей... Локхарт с усмешкой вспомнил слова Дармонта, что Фабиас всегда был скрягой, пока что мало похожие на истину - впрочем, кто сказал, что капитан был объективен по отношению к главе враждебной партии? Хотя и скрягой можно быть смотря по отношению к кому. Вполне вероятно, что именно скаредность по отношению к простой пастве и позволила архиепископу стяжать такие богатства для себя лично - и для произведения впечатления на тех, кого он почему-либо считает особо полезными... Если де Сегюр и прав насчет меньшего идеологического влияния церкви в этом мире, то уж финансовые рычаги она из рук явно не выпускает. Что ж, Локхарт всегда считал, что всякая религия - это в первую очередь бизнес, даже если какая-то часть персонала и в самом деле верит в то, что внушает пастве. Но Фабиас, очевидно, не из таких. Это не идейный фанатик. С ним можно говорить, как с деловым человеком, и это хорошо...

- Вот вы где, - услышал Локхарт прямо над ухом и вздрогнул: за журчанием воды он совершенно не слышал, как подошел Клавиус. - А я вас везде ищу, - продолжал монах. - Вы, как я понимаю, уже отобедали? И как вам? Есть какие-нибудь замечания?

- Все было превосходно, - сдержанно ответил полковник. - Но вы ведь разыскивали меня не затем, чтобы спросить о качестве обслуживания?

- Вы проницательны, - улыбнулся монах. - Дело в том, что его высокопреосвященство желает побеседовать с вами, и у него как раз есть немного времени прямо сейчас. Это большая удача, его высокопреосвященство очень занятой человек, а сегодня еще вся эта коронация... Если вам, конечно, удобно, - вежливо добавил Клавиус.

- Разумеется, - кивнул Локхарт. - Вы имеете в виду меня лично или всю нашу группу?

- В данный момент вас лично. Ведь именно вы возглавляете ваших людей? Вы сможете, разумеется, донести до них содержание разговора - в том объеме, который сочтете нужным.

- Да, - подтвердил Локхарт. - Ну что ж, не будем терять драгоценное время его высокопреосвященства.

Клавиус в очередной раз произнес свое "благоволите следовать за мной" и нырнул в зеленый туннель, который привел их к неприметной полукруглой дверце в увитой плющом высокой стене; как понял Локхарт, это было продолжение той глухой стены, которую он озирал из окна. За дверью, которую монах отворил своим ключом, оказался короткий, завивавшийся запятой коридор, переходивший прямо в винтовую лестницу; поднявшись по ней до высоты второго или третьего этажа - без промежуточных площадок Локхарт не мог сказать с уверенностью - они вышли в другой коридор, прямой и довольно длинный, лишенный окон, но хорошо освещенный масляными лампами. По всей видимости, резиденция архиепископа - если это и в самом деле была она - вплотную примыкала к ограде, отделявшей ее от дома для гостей. Полковник отметил про себя, что здешнее убранство куда менее роскошно, чем в недавно покинутом им здании. Никакой лепнины и позолоты, никаких ковров и статуэток - простота и строгость во всем. Нет, не до утрирования, конечно, не до голых кирпичей и скрипучих щелястых половиц - пол был все же мраморным, а стены - отделаны большими деревянными панелями, но это совершенно не бросалось в глаза, и, скорее всего, и сорта мрамора, и породы дерева были не самыми дорогими, а сама отделка - явно не новой. Здесь доминировала функциональность, а не желание произвести впечатление... а может, и нет, тут же подумал с усмешкой Локхарт. Возможно, личная скромность архиепископа, заставляющая придворных распускать слухи о "скряге Фабиасе", как раз вполне намеренно и расчетливо призвана контрастировать с роскошью, которой он готов окружить дорогих гостей...

Они прошли весь коридор из конца в конец, миновав несколько запертых дверей справа (полковник подумал, уж не сделан ли коридор таким длинным, чтобы охрана успела перекрыть его, если этим путем проникнут злоумышленники, и не за этими ли дверями находятся посты "послушников") и оказались перед дверью в дальнем торце. Клавиус деликатно постучал; уже знакомый Локхарту голос, теперь, впрочем, лишенный всяких торжественных интонаций, пригласил войти. Клавиус чуть приотворил дверь и тут же отступил в сторону, с поклоном делая Локхарту приглашающий жест. Полковник вошел, и дверь за его спиной тут же мягко закрылась; монах остался снаружи.

Локхарт оказался в неожиданно большом кабинете - помещение было в несколько раз больше того, в котором его принимал Дармонт. Впрочем, размеры, вероятно, служили не демонстрации куда более высокого статуса владельца - во всяком случае, не в первую очередь - а вполне практической цели: в меньшем помещении просто не поместились бы все эти шкафы, набитые книгами. Узкие стеллажи стояли даже между стрельчатыми окнами, откуда лился солнечный свет. Монументального вида стол - полковник подумал с усмешкой, что мог бы посадить на него небольшой вертолет - располагался почти посередине помещения - чуть ближе к окнам, нежели к двери. На столе было множество бумаг, которые, однако, не производили впечатления беспорядка, а были аккуратно разложены на несколько стопок. Локхарт поискал взглядом стулья для посетителей и не обнаружил таковых; возможно, сидеть в присутствии архиепископа не полагалось; но, не успел Локхарт проникнуться раздражением по этому поводу - не слишком ли рано смиренный слуга божий возомнил себя королем? - как хозяин кабинета поднялся из высокого кресла и вышел из-за стола навстречу гостю.

Теперь Фабиас был облачен в длинный бархатный темно-фиолетовый камзол без всяких украшений и знаков своего сана и выглядел в нем почти по-домашнему. Локхарт с удивлением понял, что без своей треугольной шапки архиепископ даже не столь уж и высок - на пару дюймов ниже самого полковника.

- Добро пожаловать в Дракенхайм, полковник Локхарт, - произнес Фабиас голосом доброго дедушки, радушно приветствующего приехавшего издалека взрослого внука, которого он никогда прежде не видел, но которому теперь жаждет продемонстрировать свои владения.

Локхарт не знал, как здесь положено приветствовать архиепископа - кланяться, может, даже целовать руку (чего он делать точно не собирался) - потому ограничился тем, что коротко наклонил голову и ответил: - Благодарю вас, ваше... высокопреосвященство, за... все, сделанное для меня и моих людей.

Такая обтекаемая формулировка показалась ему наиболее удачной. Одновременно он задумался, называл ли кому-то из людей Фабиаса свое звание? Дармонту - да, а вот ни дядюшке Заку, ни всем прочим, кажется, нет. И на бирке его скафандра звания тоже не было. Кэйлианам незачем было знать, что в состав сугубо мирной миссии "Доброй воли" входят военные...

- Ваш путь сюда был не слишком спокойным, насколько мне известно, - ответил Фабиас, - но, надеюсь, ваше пребывание в столице будет более приятным. Во всяком случае, в той мере, в какой это в моих скромных силах... в наше непростое время.

"Угу - 'только я могу гарантировать вашу безопасность здесь'", - мысленно перевел Локхарт и решительно произнес:

- Ваше высокопреосвященство, я весьма польщен личным вниманием столь высокопоставленного лица, но прежде, чем принимать ваши милости, мне бы хотелось удостовериться, что здесь нет никакой ошибки или недопонимания. Что нас не принимают за тех, кем мы на самом деле не являемся - в том числе, не переоценивают наши возможности. В Айринтии у нас нет никаких связей или влияния на здешние политические силы. Мы всего лишь чужаки, чей корабль потерпел крушение у ваших берегов.

Полковнику ясно представился, как де Сегюр возмущенно восклицает "Что вы делаете?!" и чуть ли не хватается за голову (что вообще для сдержанного дипломата было несвойственно). Граф наверняка настаивал бы, что им нужно создать ауру как можно большей собственной значительности, и что если Фабиас считает их могущественными союзниками, то этим следует пользоваться на полную катушку и уж как минимум - сначала выжать из архиепископа как можно больше информации. Но Локхарт решил следовать собственному правилу "сокращения числа неизвестных в уравнении". Они слишком плохо разбираются в нынешнем мире, чтобы уверенно и успешно блефовать, а лишние знания, доверенные им по ошибке, могут стать для них попросту смертельно опасными. Выдавать себя за посланцев некой могучей силы - хотя бы и той, что строит летающие корабли и делает непробиваемые доспехи (что было бы правдой, если бы она и в самом деле все еще существовала) - еще можно было бы в условиях мира и покоя. Но в условиях острого кризиса (а Локхарт не был столь наивен, чтобы верить, что кризис завершился с коронацией Элинор) от каждого союзника рано или поздно - и скорее рано - потребуется предъявить его действительные, а не мнимые возможности. Каковые у пятерых астронавтов, оставшихся без всех своих высоких технологий, были весьма скромными. Среди них даже нет ни одного инженера, способного воплотить знание общих принципов погибшей цивилизации в конкретные технологические решения, доступные миру средневековья. Возможно, опять-таки, в условиях мира и покоя их знания сумели бы направить в нужном направлении теперешних умельцев - но не в ситуации, когда непосредственная военная угроза требует быстрых и простых решений.

- Не стоит беспокоиться, полковник, - чуть улыбнулся Фабиас. - Ваше участие одобрено. В противном случае вам, конечно, не позволили бы дойти так далеко.

- Одобрено кем? - нахмурился Локхарт, еще острее, чем прежде, чувствуя себя пешкой в чужой игре, правил которой он не знает.

- Заинтересованными сторонами10.

"Новый мировой порядок одобряет предприятие", - вспомнилось Локхарту. Он посмотрел на Фабиаса взглядом, требующим пояснений.

- Насколько вы знакомы с политической ситуацией в Айринтии? - спросил архиепископ.

- Элинор взошла на трон согласно завещанию покойного короля, но ее права может оспорить ее единокровный брат Арвик и, возможно, ее дядя Бронгар, пока что вновь утвержденный ею в должности главнокомандующего. Кроме того, вашей стране угрожают Гроггендор с севера и Тлукаляхан с юга, - о прочих деталях Локхарт решил пока не распространяться.

- В общих чертах все так, - кивнул Фабиас. - Нам будет удобнее продолжать беседу, глядя на карту.

- Несомненно! - обрадовался Локхарт. Увидеть карту нового мира он мечтал с самого прибытия.

Фабиас подошел к одному из шкафов и извлек оттуда внушительных размеров рулон; чтобы развернуть карту целиком, потребовалась чуть ли не вся поверхность огромного стола. Локхарт встал слева от архиепископа, жадно разглядывая изображение, выполненное в типичной средневековой манере - с рисунками кораблей, морских животных, крепостных стен и башен и надувающим щеки Бореем (или как там он теперь звался) в углу. К разочарованию полковника, это не была карта мира; она, по всей видимости, изображала лишь центральную часть Америки - юг северного и север южного континента. "По всей видимости" - ибо очертания берегов отличались от знакомых Локхарту со школы (и не раз впоследствии виденных из космоса). В частности, Флорида (закрашенная ныне в голубой цвет и пересеченная огромной, сообразно масштабу карты, каллиграфической надписью "Королевство Айринтия") стала толще и с востока, и особенно с запада, а острова Флорида Киз слились друг с другом и с материком, образовав нечто вроде выгнутого на запад тупого крюка. Вельо действительно напрасно надеялся отыскать в подземельях Хассенворта следы погибшей цивилизации - во времена цивилизации это место, скорее всего, было дном Атлантики... Кирландский залив, напротив, заметно скукожился по сравнению с Мексиканским. Приросли сушей и другие побережья; особенно распухли Багамы и та часть Центральной Америке, где некогда находились Никарагуа и Ондурас. Площадь Панамского перешейка тоже увеличилась (никаких следов Панамского канала, кстати, на карте не было, равно как и Никарагуанского). В целом, если отбросить версию об ошибках неумелых средневековых картографов, всему этому напрашивалось только одно объяснение - уровень мирового океана значительно понизился. Но что послужило этому причиной?

Вслед за океаном, видимо, опустился и уровень грунтовых вод. Локхарт с удивлением понял, что вековой лес, через который они ехали с труппой Ференца, некогда был крупнейшим в Конфедеративных Штатах пресноводным озером Окечоби, от которого теперь остались лишь отдельные болота в этом лесу. Вместе с тем Флорида в целом определенно не пересохла - почти всю центральную часть полуострова занимали Иммермурские болота, в коих некогда увязла бугенхольмская армия. Теперь, правда, они выглядели не столь безнадежно - с севера на юг через них тянулись уверенные линии дорог, к которым лепились не только деревни, но и несколько городков, обнесенных, если верить карте, крепостными стенами.

Локхарт легко отыскал обе столицы - Дракенхайм к югу от Иммермура и Айзеншлосс к северу - а также Хассенворт и даже мельком упомянутый комедиантами Бигенбаген, небольшой городок на северо-западе, но не обнаружил на карте никаких следов городов своей эпохи, даже и под другими именами. Конечно, он не мог теперь по команде нейроимпланту вывести на сетчатку карту Флориды и не помнил ее в подробностях (в чем при работающих нейроимплантах просто не было необходимости), но вполне представлял себе местоположение Майами, Тампы, Джексонвилля, Орландо и нескольких других наиболее крупных городов. Теперь, несмотря на крупный масштаб и большую детализацию карты, на этих местах не было ничего - даже мелких деревушек или развалин. Локхарт вновь задумался, что же за катаклизм мог стереть без остатка с лица земли столь обширные поселения, возведенные по надежным технологиям XXI столетия. Уж явно не изменение климата само по себе! А может, это не уровень океана понизился, а, напротив, суша поднялась вверх? Что, конечно - произойди это в столь ничтожные сроки - должно было сопровождаться землетрясениями чудовищной силы, действительно способными разрушить цивилизацию, по крайней мере, в этих краях. Но возможно ли такое в принципе? Локхарт имел очень ограниченные познания в геологии, но сильно в таком сомневался. Ладно еще западное побережье с его вечной сейсмической активностью, но восточное... и вообще весь юг Северной Америки и север Южной...

- Это территория княжества Хильд, с которого началась Айринтия, - Фабиас вернул гостя от физической географии к политической. Его палец прошел по северу Иммермура, затем вдоль побережья и по кривой пунктирной линии, наискосок, с северо-востока на юго-запад отделявшей полуостров от материковой части Флориды, в прежние времена именовавшейся "Ручкой Сковородки". Локхарт заметил, что если в правой части это просто пунктир, то в левой он накладывается на жирную линию, упирающуюся в кирландское побережье как раз над Бигенбагеном и обозначающую, вероятно, нечто более материальное. Выглядело это так, словно некто пытался оторвать полуостров от материка по перфорации, но бросил это занятие на середине; не хватало только надписи "открыть здесь". В первый миг Локхарт подумал, что это пограничная речка (которой не было два века назад, но теперь это уже не должно было удивлять), но затем вспомнил слова дядюшки Зака о недостроенном канале, который должен был обезопасить Айринтию от нападения гроггендорцев. Ныне, однако, голубая айринтийская территория простиралась по обе стороны от пунктира и канала; розовые гроггендорские земли начинались дальше к северу и тянулись через весь континент примерно от Южной Каролины до Южной Калифорнии, захватывая также север Мексики. По сравнению с Айринтией размеры угрожавшей ей с севера империи впечатляли. Локхарт тут же напомнил себе, что на самом деле мощь государства, даже средневекового, определяется вовсе не его площадью - но, во всяком случае, Бугенхольм гроггендорцы сожрали и не подавились...

Желтая территория Тлукаляхана выглядела не сильно приятней. В ее состав вошла почти вся бывшая Мексика вместе с южной частью Тэксаса, весь приросший вышедшими из моря землями центральноамериканский перешеек и север Колумбии и Венесуэлы. Утешали разве что отсутствие общей с Айринтией сухопутной границы и, если верить Дармонту, слабость тлукаляханского флота.

- Это, - продолжал меж тем Фабиас, указывая на голубое к северу от недорытого канала, - бывшие земли Бугенхольма, полученные нами по договору, заключенному королем Гумбольдтом, и ныне служащие поводом раздора между нами и Гроггендором... Вы знаете, что такое Бугенхольм и какую роль он играл в судьбе Айринтии?

Локхарт подтвердил, что знаком с этой частью здешней истории (во всяком случае, с официальной ее версией, добавил он про себя), разглядывая тем временем новоприобретенные земли. Новая версия Ручки была короче и толще прежней, то есть меньше простиралась на запад и больше - на север (а также и на восток, учитывая отступивший с этой стороны океан). Это делало стратегическое положение новой территории несколько лучше - прежнюю Ручку, тянувшуюся вдоль побережья полосой длиной в триста миль и шириной всего в сорок в самых узких местах, было бы практически невозможно защитить от рассекающих ударов превосходящих сил с севера, особенно в условиях отсутствия у Айринтии военного флота, который мог бы обеспечить снабжение и подкрепления с моря. Но и нынешнее территориальное приобретение Айринтии заставило Локхарта неодобрительно приподнять уголок рта.

Эта мгновенная гримаса не укрылась от внимания Фабиаса, чей взор, казалось, был устремлен на карту, а не на собеседника.

- Вы не одобряете договор с Бугенхольмом, полковник? - тут же спросил архиепископ все тем же мягким голосом. - Вы полагаете, что Гумбольдт совершил ошибку?

Локхарт мысленно напрягся. Чего от него хотят? Профессионального мнения военного (подчеркнув это обращением по званию)? Демонстрации лояльности покойному королю и его могущественному другу? Или наоборот - готовности говорить неприятную правду в лицо?

- На тот момент, когда договор был заключен, это, возможно, было вполне резонным решением, - ответил он, не кривя душой. - Но после предательства заговорщиков в самом Бугенхольме ситуация изменилась. Раньше вы имели границу с Гроггендором - то есть пардон, на тот момент еще с Бугенхольмом - практически по самому узкому месту перешейка, враг мог атаковать по суше только с севера, и сама граница была защищена каналом, хотя бы частично, и, как я понимаю, многочисленными укреплениями, возводившимися в прошлые годы. Теперь протяженность вашей сухопутной границы возросла более чем вдвое, новая территория может быть атакована по сходящимся направлениям с севера и запада, - Локхарт показал на карте, - и, что еще хуже, новая граница, насколько я понимаю, не имеет укреплений. У Бугенхольма возводить их в глубине собственной территории не было смысла, а у Айринтии - времени.

- Строится пояс крепостей... - возразил Фабиас.

- При современных темпах строительства вы не успеете его достроить, - жестко парировал Локхарт. - Если, конечно, гроггендорский император не решит поиграть с вами в поддавки. Я бы на вашем месте бросил все эти средства не на крепости, а на то, чтобы докопать канал. Он обеспечивает сплошной рубеж. А между крепостями всегда можно пройти.

- То есть вы считаете, что не следует даже пытаться защищать новые территории? - прищурился Фабиас.

- Я считаю, что формальный casus belli никогда не бывает истинной причиной войны. ("Помнят ли здесь латинские выражения? Ах да, Вельо упоминал книги на латыни...") И соответственно - его устранение не может предотвратить таковую. Если агрессор хочет напасть, он нападет, так или иначе. Но когда это случится, защитить эти земли будет невозможно. Если, конечно, армия Гроггендора чего-то стоит.

- Некоторые при дворе разделяют то же мнение. Но герцог Бронгарский считает иначе.

- Я говорю не с герцогом Бронгарским, - пожал плечами Локхарт.

- Герцог - главнокомандующий королевской армией и прославленный полководец, однажды уже разбивший гроггендорцев именно на этих землях. А я - всего лишь смиренный служитель Святой Троицы.

- И какой же из ее углов вы предпочитаете? - не сдержал усмешки Локхарт, которого игры в религиозное смирение всегда раздражали.

- Вы желаете проповедовать ересь Беренгария архиепископу Айринтийскому? - нахмурился Фабиас. - Только беренгарианцы дерзают утверждать, что члены Троицы не равнозначны между собой, и даже противопоставлять их друг другу.

- Прошу прощения, - тут же сдал назад Локхарт. - Я не знаком с тонкостями вашего вероучения, равно как и со здешними ересями. Я лишь хотел метафорически подчеркнуть, что сам предпочитаю разум эмоциям. И других призываю к тому же. Я не имею никакого намерения спорить о религиозных вопросах и прошу трактовать эти и любые мои слова исключительно в земном плане.

- Несомненно, - согласился Фабиас, - если бы я хотел устроить религиозный диспут, то пригласил бы не вас.

- Если вы пригласили меня, как военного, не связанного субординацией с герцогом Бронгарским, и сами поинтересовались моим мнением, то я вам его высказал. Принимать ли его к сведению - дело ваше.

- Вы признаете, что уход с этих земель не спасет нас от нападения. Гроггендорцев наша уступчивость скорее поощрит, а вот на моральный дух айринтийцев повлияет не лучшим образом. И в то же время вы считаете, что отстоять новые территории мы не сможем - хотя, поправьте меня, если я ошибаюсь, вы знаете и о нашей армии, и об армии Гроггендора гораздо меньше, чем Бронгар.

- Вообще ничего не знаю, - согласился Локхарт. - Вполне возможно, что армия Айринтии, - он обвел пальцем очертания страны на карте, - сильнее, чем армия Гроггендора, - он широко провел ладонью слева направо над розовыми землями, подчеркивая размеры страны. - Которая последние триста лет только и делала, что воевала и увеличивала свою территорию... более чем в два раза, я правильно понимаю?

"Черт, какие триста? - мысленно спохватился он. - Всем этим государствам не может быть больше двух веков. Я уже проникаюсь местной мифологией. Впрочем, если это поможет его убедить..."

- Ну почти, - подтвердил Фабиас. - Гроггендор начинался, как союз кланов Западных гор, - он провел рукой над бывшей территорией Южной Калифорнии, Аризоны и Нью-Мексико, - союз более номинальный, чем фактический. Тем не менее, на равнины они вышли еще до того, как началось ослабление Бугенхольма. Длительное время граница между ними проходила по Шлеммвассеру, - Фабиас провел пальцем по Миссиссиппи - по крайней мере эта река оказалась на своем месте. - Затем Бугенхольм без особого труда продвинулся на запад. Ну а при Ингваре II началось движение в обратном направлении...

- Так вы признаете, что гроггендорская армия сильнее айринтийской? - вернул его к главному Локхарт.

- Сильнее, - наклонил голову Фабиас. - Так что вы предлагаете? Если, по-вашему, и защищать, и отдать новые земли бесполезно?

- Ну... - полковник наклонил голову, глядя на карту, - с чисто военной точки зрения, как я уже сказал, нужно укреплять старую границу и стянуть туда все силы, оставив на новой чисто номинальные заслоны. Чьей задачей будет создавать у врага иллюзию, что они куда более многочисленны - насколько я понимаю, Бронгару в свое время удалось именно это? - но которые, конечно, дадут лишь временную отсрочку и будут потеряны в первые же дни реальных боев. Но, возможно, лучшее решение тут лежит не в военной области... - ему вспомнился де Сегюр. - Нет ли, к примеру, у Гроггендора какого-нибудь принца, за которого ваша новая королева могла бы выйти замуж?

- Есть бывший бугенхольмский король, формально все еще сохраняющий этот титул, - ответил Фабиас без энтузиазма. - Ему сейчас 24, как раз подходящий возраст. И гроггендорские послы выдвигали это предложение еще при жизни Гумбольдта, три года назад. Тогда все считали, что наследником будет Арвик, и соответственно для Элинор это могло показаться выгодной перспективой. Но Гумбольдт отказал. Потому что Финеас - так его зовут - чисто номинальная фигура, не решающая вообще ничего. Он даже ни разу не был в своей столице с тех пор, как его увезли оттуда маленьким ребенком. Бугенхольмом управляет гроггендорский наместник, формально утвержденный Финеасом, который даже не пытается интересоваться политикой. А если бы он все же попытался, его убрали бы точно так же, как убрали его отца, брата и прочих родственников. Элинор, став его супругой, не смогла бы его защитить - напротив, сама оказалась бы в опасности. Ну и кроме того, - добавил архиепископ, - возможно, у Гумбольдта уже тогда были иные планы на Элинор.

- Возможно? То есть наверняка вы этого не знаете? Мне казалось, вы были близким другом короля.

- Его величество оказал мне эту честь, тем более высокую, что обычно он отличался весьма строгим нравом и не склонен был доверять людям... для чего, увы, имелось достаточно оснований. Но всех своих планов он не доверял даже мне. В чем лишь проявлялась его мудрость, ибо всякий человек слаб, и даже Господь наш Иисус просил Отца избавить его от Чаши...

- Вот как? - усмехнулся Локхарт. - А мне казалось... - он запоздало прикусил язык.

- Договаривайте, - потребовал Фабиас.

- Что это именно вы склоняли короля сделать Элинор наследницей.

- Мои советы и планы короля - не одно и то же, - улыбнулся архиепископ. - Что бы там ни говорили злопыхатели.

- Но если теперь Элинор королева, ситуация для нее улучшилась, разве нет? Она уже не должна ехать к мужу в Гроггендор. Она может взять его сюда в качестве... консорта, так ведь это называется?

- И он по-прежнему не будет значить для Гроггендора ничего, - возразил Фабиас. - Он не будет заложником, способным гарантировать мир - да и с какой бы стати им выдавать нам такого заложника, если мир не в их интересах? Зато за ним последует положенная ему по статусу свита. Вы думаете, нам очень нужно нашпиговать двор гроггендорскими агентами? А в случае, допустим, его внезапной смерти Гроггендор обеспечит себе дополнительный casus belli.

- Да, действительно, - смущенно пробормотал Локхарт. Глупо было лезть со своими дилетантскими советами к мастеру средневековой интриги. Тем не менее, он сделал еще одну попытку:

- А что находится к северу от Гроггендора? - эти территории остались за пределами карты.

- Безжизненная пустыня, - без запинки ответил Фабиас.

"Все-таки ядерная война? - подумал полковник. - Или, может, не ядерная, но не менее разрушительная..."

- А к югу от Тлукаляхана? - спросил он вслух.

- Дикие джунгли.

- Стало быть, больше союзников ждать неоткуда, - понял Локхарт. - Впрочем, и врагов тоже... Вы ведь не поддерживаете никаких контактов с Европой?

- С чем?

- Со странами по ту сторону океана.

- Ни один корабль не может пересечь океан.

"Да уж. И никто из нас не знает, как строить парусники - как, впрочем, и пароходы. Да и, может быть, слова Фабиаса - не обычное средневековое невежество? Может, изменение климата, а то и геологии, породило такие ветры и течения, которые и в самом деле ставят крест на трансокеанских путешествиях?"

- То есть у вас тут существует только каботажное плавание? - спросил Локхарт вслух. - Тогда мне непонятно, кого грабят ибикейские пираты, если не считать прибрежных деревушек. И какая тут вообще может быть морская торговля, если в регионе имеются лишь три страны, враждебные друг другу...

- Четыре, - поправил Фабиас. - Хотя официально, конечно, Ибикейскую республику никто не признает. Но ее меньше всего беспокоят формальности... А суда ходят и через Ибикейское море, и через Кирландский залив. А торгуют, естественно, все со всеми. Вражда - не помеха для получения прибылей. Даже война не помеха. Конечно, риск в этом случае возрастает, но и прибыль в случае удачи тоже.

- А этих пиратов нельзя как-нибудь натравить на Гроггендор?

- Они никогда не принимают ничью сторону, кроме своей собственной. Напасть на плохо защищенный корабль они всегда готовы и без наших подначек. Раздражать гроггендорский флот чересчур активно не в их интересах. И уж тем более они не станут воевать на суше - да и сил у них для этого нет.

- Ну тогда... - медленно произнес Локхарт, - боюсь, я не могу предложить для безопасности Айринтии ничего лучше того, что уже предложил. Если, конечно, у вас нет какого-то неизвестного мне козыря.

- Увы, мне такой козырь также неизвестен, - ответил Фабиас, - хотя, строго говоря, это не означает, что его нет... Но кое-что известное вы все же упускаете из виду, - он выдержал паузу, но Локхарт не стал гадать. - Тлукаляхан.

- Тоталитарная рабовладельческая империя, враждебная Айринтии с самого появления таковой?

- Сейчас важно не то, что она враждебна Айринтии, а то, что она враждебна Гроггендору. Сейчас между двумя империями установилось шаткое равновесие. Если Гроггендор вторгнется в Айринтию, оно будет нарушено в его пользу. Тлукаляхану это не понравится.

- Бугенхольм такие соображения не очень-то спасли.

- Тогда на суше было четыре страны. Теперь осталось три. Тлукаляханцам, конечно, стоило бы побеспокоиться раньше. Но они слишком тяжелы на подъем. Их империя слишком увязла в бюрократии с одной стороны и коррупции с другой, чтобы быстро реагировать на перемены... чтобы признавать сам факт перемен. Но они все-таки способны делать выводы. И теперь, насколько мне известно, они делают намеки Гроггендору, что не потерпят его дальнейшего усиления за наш счет.

- Если Гроггендор нападет на Айринтию, они готовы напасть на Гроггендор?

- Трудно сказать. Никогда не знаешь, что скрывается за цветистыми фразами тлукаляханца на самом деле. В этом смысле они полная противоположность рыцарской прямоте, которую ценят у нас... - "Или делают вид, что ценят," - мысленно перевел Локхарт. - Но, - продолжал Фабиас, - во всяком случае, они хотят, чтобы гроггендорцы так думали. Или хотя бы допускали такую возможность.

- Некоторый смысл в этом есть, - признал полковник. - Тлукаляхан, очевидно, атакует на западе по суше, так что Гроггендору придется воевать на два фронта на противоположных сторонах континента. Быстрая переброска сил с одного театра на другой будет невозможной. Если Тлукаляхану вообще нужна война, лучше всего для него напасть именно в такой ситуации. Но это если ему нужна война.

- Может быть, она нужна ему меньше, чем Гроггендору. Но и мир ему нужен не настолько сильно, насколько он нужен нам.

- Что подводит нас еще к одной теме, - подхватил Локхарт. - До сих пор мы обсуждали внешние угрозы. Но есть и внутренние... и сейчас они едва ли не более актуальны, не так ли?

- Еще сегодня утром я согласился бы с вами, - кивнул Фабиас. - Но теперь, надеюсь, ситуация стабилизируется.

- Вы имеете в виду коронацию? Вы так уверены, что противники Элинор теперь прекратят борьбу?

- Кого вы называете противником законной королевы, полковник? Вообще-то это серьезное обвинение, и я просил бы вас быть осторожнее в формулировках. Хорошо, что нас здесь не слышат посторонние...

- Ой, ну давайте не будем играть в кошки-мышки, - поморщился Локхарт, даже не пытаясь быть учтивым. - Вы прекрасно знаете, что речь идет о принце Арвике и герцоге Бронгарском, и вы сами признали это в начале разговора...

- Я лишь согласился с вами, что они могли бы оспаривать права Элинор. Но Бронгар сохранил свой пост. Не скрою, это стало результатом непростых переговоров, которые продолжались практически до самой коронации...

- И вы думаете, должность главнокомандующего - это предел его мечтаний?

- Армия всегда занимала его больше, чем скучные гражданские дела, - добродушно усмехнулся Фабиас.

Локхарт не нашел этот аргумент убедительным и сомневался, что даже сам Фабиас считает его таковым. Возможно, архиепископ что-то не договаривал - но было бы, конечно, наивно ожидать, что он раскроет чужаку все свои тайны и козыри, так что полковник предпочел задать другой вопрос:

- Как насчет Арвика?

- Кто такой Арвик? Я знаю только графа Дункельта, который, постыдным и неучтивым образом проигнорировав приглашение на коронацию, удалился в изгнание. Не думаю, что мы снова о нем услышим.

- Боюсь, вы его недооцениваете, - усмехнулся Локхарт. - И всегда недооценивали... если верно то, что я об этом слышал.

- Слышали, да. Не хочу показаться невежливым, полковник, но сколько дней вы уже в Айринтии?

- Вы правы, - сдал назад Локхарт. - Со стороны чужака, только что прибывшего в страну, крайне наивно давать советы тому, кто прожил здесь всю жизнь и с рождения знает всех обсуждаемых персонажей. Но ведь зачем-то вы меня пригласили?

- Главным образом для того, чтобы оградить вас от возможных ошибок. Вас и ваших людей, я имею в виду. Кое-кто мог бы, воспользовавшись вашей недостаточной осведомленностью, вовлечь вас в скверные и опасные авантюры, чего мне бы не хотелось ни как человеку, ни как пастырю.

- Это очень любезно, но ведь не всякие гости Айринтии удостаиваются столь благосклонного внимания самого архиепископа?

- Вы сами ответили на свой вопрос. Вы - не всякие гости Айринтии.

"Продолжаем темнить, ну ладно", - подумал Локхарт.

- В таком случае, - сказал он вслух, - могу я просить еще об одной милости? Надеюсь, вы не сочтете это наглостью, но мне бы хотелось... получить аудиенцию у королевы.

Фабиас чуть улыбнулся:

- Как вы сами понимаете, я не могу приказывать ее величеству... но ваше пожелание будет доведено до ее августейшего сведения. Возможно, даже скорее, чем вы думаете.

В дверь постучали. Как показалось Локхарту - несколько менее деликатно, чем это делал Клавиус.

- Прошу меня простить, полковник, - развел руками архиепископ. - Я просил не беспокоить меня, но, похоже, там действительно что-то важное... или, по крайней мере, доставивший известие так думает. Так что, если у вас нет неотложных вопросов...

- Нет-нет, конечно, - вежливо ответил Локхарт, хотя самые главные вопросы - например, что случилось с миром, верит ли Фабиас в официальную шестисотлетнюю историю Айринтии и понимает ли, откуда на самом деле прибыли его гости, он так и не задал. Впрочем, даже если архиепископ и знал больше, чем хотел показать, спрашивать его об этом, очевидно, было бесполезно. - Вы и так уделили мне столько времени... - он попятился к выходу.

- Могу я попросить вас выйти через другую дверь? - остановил его Фабиас с извиняющейся улыбкой.

- Другую?... - полковник растерянно озирался по сторонам. Никаких дверей, кроме той, через которую он вошел, в кабинете не было.

- Сюда, пожалуйста, - архиепископ подошел к одному из шкафов и потянул за канделябр на стене рядом. Тяжелый шкаф почти беззвучно повернулся на 90 градусов вокруг вертикальной оси, открыв проход. Локхарт хмыкнул и качнул головой, но направился в открывшийся проем. Некстати вспомнилось бегство из гостиницы. Оставалось надеяться, что уж здесь-то его не ждет засада...

- Вниз по лестнице, затем по коридору и снова вверх, - напутствовал его Фабиас. Локхарт еще раз коротко кивнул и шагнул в полумрак прохода. Шкаф за его спиной тут же встал на место.

Полковник оказался в помещении размером с кабину лифта; слабый свет пробивался в него снизу, из квадратного отверстия в полу, куда круто уходила винтовая лестница. Шкаф встал на свое место плотно, не оставив ни единой щелочки; иного Локхарт и не ожидал, но у него возникло искушение постоять и послушать, приложив ухо к задней стенке шкафа. После короткого колебания он так и сделал, но, сколько он ни вслушивался, из кабинета не доносилось ни звука. Что ж - наивно было считать дураками как строителей этого кабинета, так и его хозяина. Надеясь, что никто не заметит его задержку, Локхарт принялся торопливо спускаться по лестнице.

Лестница привела его в пустой коридор, очень похожий на тот, по которому Клавиус вел их из собора. В каком направлении нужно идти по этому коридору, красноречиво подсказывала стальная решетка, перекрывавшая путь в другую сторону. За решеткой все скрывалось в темноте, но Локхарт не сомневался, что Фабиас не доверяет одной лишь прочности прутьев и запоров и где-то дальше находится пост охраны.

Полковник зашагал в единственном доступном направлении; при этом от его внимания не укрылась щель в потолке, из которой, видимо, могла опуститься еще одна решетка, закрывая и этот путь. Коридор дважды свернул, но не имел ответвлений и в конце концов окончился тупиком, откуда уходила обещанная лестница наверх. Локхарт стал подниматься по крутым ступенькам, размышляя, пользуется ли хоть иногда этим тайным ходом сам Фабиас - в его возрасте, наверное, такой подъем не слишком легок. Полковник ожидал, что наверху его встретит извиняющийся за неудобства Клавиус или, на худой конец, послушник в белой рясе - однако там тоже никого не оказалось. Лестница закончилась площадкой перед дверью, очень похожей на ту, через которую Локхарт покинул сад; он потянул кольцо на себя, не сомневаясь, что в том же саду сейчас и окажется.

Однако вместо зеленого лабиринта он увидел впереди глухую кирпичную стену; тем не менее, он по инерции шагнул вперед, так как стена очень походила на ту, что окружала гостевой дом. И лишь когда тяжелая дверь за его спиной захлопнулась, понял, что оказался в совсем другом месте.

Это был очередной кишкообразный переулок, коими столь богаты средневековые города - такой узкий, что солнце проникало сюда разве что в полдень - в этот же предвечерний час здесь царил неуютный полумрак. В стене напротив окон не было вовсе; в доме, из которого только что вышел Локхарт, они были, но наглухо закрытые ставнями. Слева переулок изгибался и уходил за поворот; справа в некотором отдалении брезжил свет какого-то более обширного пространства. Ну и куда теперь? Фабиас, будь он неладен, не сказал об этом ни слова - не то забыл (нет, на впадающего в маразм старикашку он явно не похож), не то так торопился выпроводить гостя в тайне от новоприбывшего, не то специально... зачем? Или, может, сам Локхарт пропустил правильный выход? Нет, там совершенно негде было заблудиться... Тем не менее, полковник подергал захлопнувшуюся дверь, но она и не думала открываться.

В первый миг Локхарта это не обеспокоило. Он прекрасно понимал, что физически не может находиться слишком далеко от гостевого дома, и надо лишь вспомнить, как он шел из сада в кабинет и из кабинета сюда, чтобы сориентироваться по направлениям - что для него как для пилота, в отличие от "топографического кретина" Якобсона, всегда было несложной задачей... М-да. Вспомнить, как шли коридоры, было просто, но чертовы винтовые лестницы! Он не был уверен, что число их витков было целым...

И кроме того, этот глухой переулок выглядел чертовски удачным местом для засады.

Хотя опять-таки - зачем? После этой милой беседы... неужели он все-таки сказал что-то такое, что заставило Фабиаса счесть его - и их всех? - слишком опасными? Или, наоборот, не сказал чего-то, что от него ждали? Возможно ли, что, несмотря на все попытки Локхарта объясниться - еще с первого дня, со встречи с дядюшкой Заком - на самом деле здесь ждали вовсе не их, и Фабиас лишь сейчас понял свою ошибку?

Бесполезное теоретизирование, одернул себя Локхарт. Надо действовать! Ну, налево или направо? Справа, по крайней мере, виден какой-то выход... Он направился туда, давя инстинктивное желание ускорить шаг. Если опасности нет, это бессмысленно, а если есть - бесполезно. Все, кому надо, уже на своих местах... А если за ним просто наблюдают, опять же, не стоит демонстрировать свое беспокойство.

Он успел пройти примерно полпути до выхода из переулка, когда сзади послышались торопливые, определенно догонявшие его шаги.

Но это не был топот солдатских сапог или башмаков наемных убийц (или во что там обуваются "послушники" - в сандалии? такую обувь тоже не стоит недооценивать, романские легионеры в ней завоевали мир...) Это был легкий стук каблуков одного человека.

Локхарт обернулся. За ним бежала женщина в просторном сером плаще с низко надвинутым капюшоном. Левой рукой в перчатке она придерживала капюшон, а правую держала под плащом.

Полковника это отнюдь не успокоило. Во-первых, одеться таким образом мог и мужчина, во-вторых и в-главных, из женщин тоже получаются замечательные убийцы - особенно замечательные в таком мире, где от них этого не ожидают. Если она прячет под плащом стилет...

В принципе, оторваться от нее было бы, наверное, не сложно. В какой бы хорошей физической форме она ни была, туфли на достаточно высоком каблуке и плащ до земли, путающийся в ногах - не лучшее облачение для бега. Но - обратиться в бегство от одинокой женщины без явных признаков угрозы? Некоторые рефлексы слишком сильны, хотя, возможно, те, кто ее послал, на это и рассчитывали...

Локхарт остановился и стал ждать. Смешно будет, если она просто пробежит мимо. И не столь смешно, если следом из-за оставленного позади поворота "кишки" покажутся ее преследователи, выглядящие куда менее безобидно. В лучших традициях всех этих старинных романов плаща и шпаги, да. Благородный герой и прекрасная незнакомка, за которой гонятся злодеи... Вот только никакой шпаги у него нет, как и любого иного оружия - равно как и средств защиты от такового. И кстати - что, если ее преследуют за дело? Если это просто воровка, прячущая под плащом срезанный кошелек?

Незнакомка замедлила шаг. Нет, она вовсе не собиралась пробежать мимо или даже сделать вид. Она направлялась прямиком к Локхарту.

- Кто вы и что вам нужно? - громко спросил он, давая понять, что не намерен подпускать ее вплотную.

Она остановилась, сжимая рукой края капюшона перед подбородком; он почти не видел ее лица - только скулы и кончик носа.

- Моя госпожа... - донесся из-под капюшона негромкий, слегка запыхавшийся голос, определенно не принадлежавший переодетому мужчине, - велела передать вам.

Ее рука вынырнула из-под плаща, и Локхарт мгновенно напрягся, готовый перехватить ее - но угрозы не было. Пальцы незнакомки держали не стилет, а сложенный листок бумаги.

- Вы уверены, что это мне? - усмехнулся полковник. Но она лишь настойчиво держала бумагу в протянутой руке, и Локхарту ничего не оставалось, кроме как взять предложенное.

- Если вы ищете путь домой, - сказала она еще тише, - направо и еще раз направо, - она махнула рукой в сторону выхода из переулка, к которому он направлялся до этого. Локхарт невольно взглянул в ту сторону и тут же услышал удаляющийся стук каблуков.

Фигурка в развевающемся плаще бежала обратно, пока не скрылась за поворотом переулка. Астронавт проводил ее взглядом, затем развернул сложенный вдвое листок. Так оказались всего три строчки, выведенные каллиграфическим женским почерком. Локхарту пришлось напрячься, разбирая эти красивые завитушки - он не помнил, когда в последний раз ему доводилось видеть текст, написанный от руки, равно как и писать от руки самому.

"Полковник Локхарт,

будьте сегодня в 9 вечера позади восточного крыла королевского дворца, под фонарем напротив черного входа, и вы узнаете то, что вам следует знать."

Подписи не было.

Локхарт хмыкнул и сунул записку в карман, а затем, еще раз оглянувшись по сторонам (глухие стены кирпичного ущелья не преподнесли ничего нового), зашагал к свету. Больше никто не пытался его остановить, и минуту спустя он вышел на более широкую улицу, шедшую с востока на запад. Всего один шаг - и он, казалось, попал в совершенно другой мир, залитый радующим светом предвечернего солнца, где фланировали празднично одетые гуляющие. Ну да, столица отмечает коронацию... Впрочем, Локхарт помнил, какие сюрпризы могут таить празднующие улицы, и решил не расслабляться.

Следуя совету незнакомки, он свернул направо, а дойдя до перекрестка - еще раз направо. Здесь улица упиралась в тупик, а точнее, теперь уже без всякой ошибки - в высокий забор, ограждавший дом для гостей архиепископа.

Привратник в нише у больших и тяжелых ворот - выглядевший самым обычным лакеем в ливрее, а не солдатом в доспехах и не послушником в рясе - пристально посмотрел на полковника.

- Я Локхарт, - назвался тот, помня наставление Клавиуса. - Гость его высокопреосвященства.

- Проходите, сэр, - поклонился привратник, не сверяясь ни с какими списками, и открыл калитку в левой створке ворот.

Лишь шагая по аллее к дому, Локхарт почувствовал себя в безопасности. Впрочем, из того, что он вернулся от архиепископа целый и невредимый, еще не следует, что Фабиасу можно безоговорочно доверять. Но пока... пока, скорее всего, архиепископ все же числит их на своей стороне. Хотя он, кстати, тоже не может доверять им безоговорочно...

Поднявшись на второй этаж, на сей раз, по парадной лестнице и никого больше не встретив, Локхарт прошел в свою комнату, запер изнутри дверь и опустился в большое мягкое кресло. Он знал, что из всех его людей на месте только Якобсон, и тот, вероятно, все еще спит после сытного обеда. Позже надо будет все же проведать его, но сначала Локхарт хотел обдумать, что делать с запиской. Эта странная история слишком уж напоминала все то же бульварное псевдоисторическое чтиво, до которого Локхарт не был охотником даже в детстве, предпочитая истории про космос и путешествия, но - едва ли он стал жертвой некоего розыгрыша. Дракенхайм сейчас не лучшее место для шуток - во всяком случае, для людей, знающих его фамилию и звание. Вызов исходит от кого-то серьезного - и, кстати, совсем не обязательно от женщины. Женщину могли использовать просто как наживку...

Локхарт достал из кармана записку и еще раз, теперь уже при хорошем освещении и внимательно, осмотрел ее. Даже понюхал, проверяя, не надушена ли она, как все в тех же романах. Но записка не пахла ничем, кроме бумаги хорошего качества (выходит, таковую здесь все же умеют делать). Не было на ней и каких-нибудь не замеченных им раньше знаков. Видимо, записку и в самом деле следовало понимать буквально. "Будьте позади королевского дворца..." любопытное место для свидания. Хотя, наверное, это просто самое примечательное место в городе, дорогу к которому легко найти даже чужаку и даже в поздний час, ибо сегодня столица будет гулять всю ночь... Но Локхарту вспомнились и другие слова - "королева узнает о вашем пожелании даже скорее, чем вы думаете." Неужели?... Нет, абсолютно исключено. Он получил записку максимум через десять минут после того, как попросил Фабиаса об организации аудиенции. Даже в эпоху всеобщего онлайна подобные вопросы не решались с такой скоростью - а уж тем более в эпоху гонцов с записками. Впрочем, де Сегюр высказывал Клавиусу то же пожелание гораздо раньше, и если монах тогда же доложил архиепископу, а тот направил рекомендацию своей августейшей воспитаннице, присовокупив личную просьбу принять гостей поскорее - тогда по времени все, в принципе, сходится. По времени, но не по способу! Уж наверное королева изъявила бы свое согласие официально и по всей форме, послав... как это у них называется - фельдкурьера, фельдъегеря? - с пакетом с гербами и печатями, а не прячущую лицо служанку с запиской без подписи о свидании на улице! Не говоря о том, что Элинор сегодня весь вечер - хозяйка бала, и ей явно не до каких-то не согласованных заранее встреч, официальных или неофициальных.

Скорее все-таки - какая-то придворная дама, также обязанная присутствовать на балу, но способная ускользнуть незаметно на какое-то время. И, по всей видимости, так же, как и ее служанка, представляющая не себя лично. А кого? Уж точно не Фабиаса и, соответственно, не Элинор - архиепископу ни к чему подобный маскарад. Тогда, коль скоро на Локхарта уже выходили представители партии Арвика и представители партии Фабиаса-Элинор... быть может, Бронгар? Впрочем, раз Дармонт мертв (мертв ли?) и договор с ним сорвался, это с тем же успехом может быть и снова Арвик. Положение его людей в столице сейчас, должно быть, хуже некуда - настолько, что Фабиас вообще списал его со счетов! - и для них как раз вполне естественно таиться и назначать встречи на улице под покровом темноты...

Или, чем черт не шутит, вообще какая-нибудь гроггендорская разведка. Версия совсем экзотическая, но не невозможная. Уж если кого и вербовать, то именно пришельцев, не связанных с Айринтией никакими патриотическими узами и при этом необъяснимым образом заслуживших благосклонность самого Фабиаса... Впрочем, в очередной раз напомнил себе Локхарт, при нынешних технологиях вести о пришельцах не могли так быстро дойти в Гроггендор. Но к гроггендорскому резиденту в Дракенхайме могли...

Как все же его выследили на выходе от Фабиаса? Ведь даже сам архиепископ в начале их встречи, вероятно, не знал, что выпроводит гостя через тайный ход. Просто тупо стерегли снаружи, надеясь на удачу? И никакие "послушники" Фабиаса, в свою очередь, не засекли эту слежку?

И главное - что теперь с этим делать? Идти или не идти на встречу? Сообщат ли ему действительно нечто важное, будет ли это ложь и провокация, направленная против... ну, скорее всего Фабиаса, хотя не обязательно, или же его хотят заманить в ловушку, чтобы... ну уж наверное не похитить с целью выкупа. Скорее - допросить с пристрастием и убить. На самом деле ничего особо стратегически важного он не знает, но им-то это неведомо...

Да уж. Варианты. Исходя из принципа "в случае неопределенности надо не стремиться к возможному лучшему, а избегать возможного худшего" записку следует просто порвать и выбросить. С другой стороны, что, если его хотят предупредить об опасности? И, главное, он даже не может попросить о помощи товарищей - их нет дома... хотя, возможно, до вечера они уже вернутся, но пока что в его распоряжении лишь доктор Якобсон - однорукий коротышка, явно не мастер уличных драк. Возможно, они учли и это. Вполне вероятно, что у них свой человек среди послушников...

Впрочем - Локхарт вспомнил слова Клавиуса - он сам может взять послушников для безопасности. Если кто-то из них и работает на другую сторону, то уж наверняка не несколько человек сразу. Но не спугнет ли это ту - или того - кто назначил встречу? В записке не сказано "приходите один". Но интуиция подсказывала Локхарту, что автор не будет рад почетному эскорту. Само собой, этот эскорт может маскироваться и держаться в отдалении. Но если он будет слишком далеко, то может не успеть на помощь. Локхарт хорошо помнил, как быстро его захватили на улице Хассенворта примерно в такой же обстановке. И кроме того, если ему действительно сообщат нечто, идущее вразрез с интересами Фабиаса, а люди архиепископа будут об этом знать...

Локхарт поймал себя на мысли, что хочет послать вместо себя де Сегюра. В конце концов, командир не должен рисковать собой без крайней нужды. А у де Сегюра переговоры - профессия. Но граф, вероятно, засидится в скриптории допоздна. А главное - записка адресована Локхарту и никому другому. Они с де Сегюром примерно одного роста и комплекции, издали в темноте перепутать можно, но не вблизи, конечно. Скорее всего, с де Сегюром даже не вступят в контакт, не дадут ему шанса предъявить "верительную грамоту" от Локхарта - просто пройдут мимо. Нет - тут уж или идти самому, или не идти вообще.

Черт бы побрал эти средневековые интриги. Насколько проще и спокойней было в космосе!

Локхарт поднялся и пошел посоветоваться с Якобсоном.

Доктор не спал. Он сидел за столом и читал книгу.

- Нашли что-нибудь интересное, доктор?

Якобсон улыбнулся и продемонстрировав обложку. "Доблестный рыцарь Ромуальд Табергутский, или Подлинная история достославных подвигов благородного мужа", - прочитал Локхарт.

- Не думал, что вы увлекаетесь подобной литературой, - усмехнулся он.

- Вообще-то бульварное чтиво иногда может сказать о психологии и культуре общества не меньше, чем серьезное исследование, - заметил Якобсон. - Особенно когда под рукой нет серьезного исследования. Но это не то, что вы подумали. Не классический рыцарский роман. На самом деле этот Ромуальд Табергутский - трус и напыщенный дурак, а подлинный герой книги - его находчивый и расторопный слуга, умудряющийся устраивать все дела и создавать героическую репутацию своего господина, ну и себя меж тем тоже не забывающий. Весьма забавное сочинение. По этой книге можно было бы снять отличную комедию, которая, уверен, имела бы успех и в нашем мире... А что вы, полковник - нашли себе какое-нибудь занятие на вечер?

- Скорее оно меня нашло, - вновь усмехнулся Локхарт и коротко пересказал доктору свою встречу с Фабиасом и случившееся потом.

Якобсон осмотрел записку.

- Я не эксперт-графолог, - сказал он наконец, - но, полагаю, это действительно написано молодой женщиной в спокойном состоянии. Это не отчаянная просьба о помощи, скорее, ну, скажем, предложение сделки...

- А может, бескорыстное желание предостеречь нас о чем-то, самой писавшей не грозящем? - иронически предположил Локхарт.

- Тоже не исключено, - пожал плечами (точнее, левым плечом) Якобсон. - Иногда люди действительно помогают другим, ничего не прося взамен. Думаю, такое случалось даже в средневековье. Впрочем, если угодно, мотив может быть и обратным - желание сделать пакость кому-то, кто писавшей неприятен. Не вам, само собой, а тому, чью тайну она желает выдать. Тоже вполне бескорыстно, если, конечно, трактовать корысть в узко-меркантильном плане... Так вы пойдете?

- Еще не решил. Хочу услышать ваше мнение.

Доктор подумал.

- Боюсь, - сказал он в конце концов, - я знаю не больше вашего, в какой степени мы можем доверять хоть Фабиасу, хоть этой вашей таинственной незнакомке. По крайней мере, она не могла ожидать, что вы пойдете на встречу, никого не предупредив. Я не думаю, что она настолько глупа или считает, будто вы потеряете голову от ее женских чар. Уже хотя бы потому, что записка не надушена...

- Да, я тоже обратил на это внимание. Возможно, это как раз прямое указание, что речь идет о деле, а не о каких-то... шурах-мурах. Но чем она умнее, тем, в принципе, опаснее может быть ловушка...

- Конечно. Вы - наш командир, и я ни в коем случае не призываю вас рисковать собой. Как, впрочем, не стал бы призывать и прочих членов нашей команды. Тем более что все эти... тайны дракенхаймского двора очень далеки от моей специальности. Я все-таки врач, а не рыцарь плаща и кинжала.

- А я - пилот Военно-космического флота, - кивнул Локхарт. - Боюсь только, что раз уж нас занесло в столицу страны, где вот-вот может начаться и гражданская, и внешняя война, да еще и угораздило заинтересовать основных игроков - гарантированно безопасных мест и стратегий для нас теперь нет в принципе.

- Так вы все-таки решили пойти?

- Сделаем так. Записку я оставлю вам в качестве вещественного доказательства, вы покажете ее остальным, когда они вернутся... но пока что не здешним послушникам. Эта особа явно не хотела, чтобы о нашей встрече узнал Фабиас, иначе к чему передавать приглашение таким романтическим способом... что ж, пока сыграем по ее правилам. Но если я не вернусь спустя, скажем, два часа - тогда поднимайте тревогу. А я, в свою очередь, сразу же предупрежу ее, что если со мной что-нибудь случится, люди архиепископа перероют весь город.

Вернувшись в свою комнату, Локхарт вызвал уже знакомого слугу и велел подать ужин в семь вечера, карту города - чем скорее, тем лучше, а также докладывать о возвращении любого из его людей - незамедлительно. Большую и подробную карту ему и в самом деле принесли уже через несколько минут. Нарисована она была в не совсем привычной полковнику манере (улицы представляли собой вид сверху, а дома - вид сбоку), но отыскать на ней и гостевой дом, и королевский дворец (находившийся, как выяснилось, также не слишком далеко от собора) было совсем нетрудно. Дворец предсказуемо располагался на большой площади в центре, куда сходились полдюжины улиц: самая широкая и парадная - со стороны фасада по центру, две также прямые и широкие с боков и три довольно узкие сзади - по этим, вероятно, к черным ходам доставлялось все необходимое для функционирования дворцового хозяйства. Сам дворец занимал практически всю северную половину площади, так что с задней стороны от близлежащих зданий его отделяло лишь совсем неширокое пространство. "В этом коридорчике, пожалуй, не будет никаких гуляющих, - неодобрительно подумал Локхарт, - а вот напасть здесь на одинокого прохожего очень удобно. Да, прямо под стенами дворца - и никто даже не услышит криков. Внешних караулов с этой стороны наверняка нет, черные ходы заперты и охраняются только изнутри, да еще, наверное, музыка с площади и бал в самом дворце заглушат любые звуки отсюда..." Тем не менее, он уже принял решение и не собирался его менять.

Он прикинул маршрут и решил не идти кратчайшей дорогой от гостевого дома, а сделать пару петель, чтобы засечь и отсечь возможную слежку. Разумеется, его никогда не учили отрываться от "хвоста", но Локхарт понадеялся, что сумеет распознать одних и тех же людей, подозрительно повторяющих его маршрут (явно нехарактерный для простого, не склонного петлять кругами прохожего). С учетом этих планов он решил выйти пораньше, хотя по прямой до дворца было не более полумили. Запомнить ориентиры, оценить время пути между контрольными точками - почти что план полета при визуальном пилотировании в атмосфере, усмехнулся про себя Локхарт. Разве что поправки на ветер учитывать не приходится - вместо них поправки на слежку...

Ровно в семь - часов в комнатах не было, возможно, в теперешнем мире достаточно компактных механизмов вообще не существовало, но каждые четверть часа с улицы доносились куранты собора - ему подали ужин, столь же превосходный, как и обед. Никто из ушедших астронавтов по-прежнему не возвращался; не удовлетворившись докладом послушника, Локхарт после ужина лично проверил их комнаты и весь этаж, но увы. Вельо и де Сегюр не вызывали у него особого беспокойства - он не сомневался, что над историческими фолиантами можно засидеться допоздна, и помнил, что люди архиепископа должны защитить его товарищей на ночных улицах - но куда запропастился Шрамм? Поначалу Локхарт не сомневался, что тот тренируется где-нибудь поблизости, там же, где делают это "послушники" - может быть, даже в этом же здании - но сколько часов подряд можно заниматься фехтованием? Ведь выбьются из сил и ученик, и учитель. Полковник вновь вызвал послушника, но тот не знал, куда и с кем ушел господин Шрамм - или, по крайней мере, утверждал это с самым честным видом.

Локхарт поймал себя на мысли, что испытывает не столько беспокойство, сколько досаду. Опять этот Шрамм! Все повторяется, как в Хассенворте, только там была ярмарка, здесь - коронация... Нет, на сей раз никто не пойдет его искать и не станет менять из-за него планов. Пусть возвращается сам. Конечно, если он не вернется до утра... но проблемы будем решать по мере поступления.

Локхарт вдруг понял - и сам ужаснулся этой мысли - что не будет особо переживать, если Шрамм не вернется... если он пропадет совсем. Это был больше не тот майор Шрамм - блестящий пилот и безупречный офицер - которого полковник считал не только самым полезным из выживших членов экипажа, но и самым близким в психологическом плане. Сейчас это был всего лишь интеллектуальный обрубок прежнего Шрамма. Слабое звено в команде. Источник потенциальных проблем. Еще и, похоже, по-мальчишески втюрившийся в королеву, что, может, и неплохо в плане лояльности, если они останутся в этом лагере - но вот если им все же придется сменить сторону...

Ну а кто из нас теперь не слабое звено, с горькой усмешкой подумал Локхарт. Де Сегюр, явно мечтающий занять место лидера группы? А может - и даже скорее всего - не только группы. Возможно, мир нынешних политических интриг - свободный от всех ограничений и условностей дипломатии цивилизованной эпохи - это как раз и есть то, к чему граф подсознательно тяготел всю жизнь. А может, даже и не очень подсознательно... И как далеко он способен пойти, чтобы сделать карьеру в этом мире? Насколько легко - и насколько скоро - ради расположения истинных сильных мира сего, всех этих королей и герцогов, он переступит через совершенно эфемерную власть некоего капитана более не существующего корабля из погибшего мира? Он с легкостью готов был сдать Хагентраубу Ференца и его людей, с которыми в то время был членом одной команды - где гарантия, что в подходящий момент он не поступит так же и со своими товарищами с "Доброй воли"?

Доктор Якобсон... милейший человек, от которого уж точно не приходится ждать предательства - но он, к сожалению, теперь слаб чисто физически. Что в нынешнем мире может стать критичным. Пока что во время бегства из гостиницы Готлиба и потом им везло. Но позже может и не повезти. И что делать в ситуации, если доктор будет задерживать остальных во время погони, от которой будет зависеть их свобода и жизнь?

Вельо - вот уж кто в полной мере сохранил и физическую, и интеллектуальную силу. Хотя, конечно, любит поворчать, особенно в напряженной ситуации, когда это особенно раздражает других... но это недостаток мелкий и терпимый. Хуже то, что лингвист, как и многие сильные люди, слишком уж негибок. В этом плане он - противоположность де Сегюру. Если что-то противоречит его убеждениям и моральным принципам, Вельо упрется насмерть, несмотря ни на какие рациональные аргументы. Возможно - "насмерть" в буквальном смысле, учитывая опять-таки современные реалии...

И все же, хотя каждый из них мог стать проблемой - в определенной ситуации, возможно, смертельно опасной проблемой! - Локхарт вдруг совершенно неожиданно для себя почувствовал ужас при мысли, что может лишиться не кого-то одного, а их всех, и остаться с нынешним миром один на один. Эти люди не были его друзьями, он вообще на протяжении всей своей жизни никогда ни к кому не привязывался - ни к людям, ни к домам, ни к машинам (он всегда с иронией смотрел на пилотов, дававших имена своим самолетам и кораблям и всерьез грустившим, если таковые отправлялись на списание). Он не был мизантропом (иначе ему не доверили бы командовать кораблем, представляющим человечество) и предельно серьезно относился к таким понятиям, как долг и ответственность (особенно - перед членами своей команды); однако всякую эмоциональную привязанность он считал бессмысленной и неуместной слабостью. Он был готов рисковать жизнью, чтобы доставить свой экипаж и пассажиров домой в целости и сохранности - но, если бы дома все оказалось нормально, у него вряд ли возникло бы желание встречаться с этими людьми в неформальной обстановке впоследствии.

Если бы дома все оказалось нормально.

Теперь же они были последним, что осталось от нормального мира. И что, в конечном счете, позволяло ему считать нормальным себя. А если он останется совсем один... тогда, как бы он ни говорил себе, что ему начинает нравиться Айринтия, он либо станет выродком, обреченным на вечную несовместимость с окружающей реальностью... более того - поддерживающим в себе эту несовместимость сознательно и целенаправленно... либо сольется с этой реальностью и перестанет быть собой. Выглядеть уродом или стать уродом - формулировка утрированная, но суть отражает...

Ладно, мрачно подумал Локхарт, еще неизвестно, кто из нас останется последним. Может быть, я не доживу даже до сегодняшней полуночи.

Но такой исход он все же считал маловероятным. И, когда пробило восемь пятнадцать, а никто из его товарищей все еще не вернулся, предупредил доктора Якобсона (на всякий случай оставив ему на хранение полученные от Дармонта деньги) и вышел из дома, воспользовавшись дверью, через которую, как сказал Клавиус, "можно попасть прямо на улицу, избежав случайных встреч."

На улице было уже совсем темно и неожиданно промозгло, хотя дождя не было; впрочем, небо затянула низкая облачность, сквозь которую едва пробивался свет Кольца. Выйдя из неуютно темного и пустого переулка, Локхарт оказался на длинной улице, освещенной гранеными масляными фонарями, подвешенными через неравные промежутки на крюки в стенах и подворотнях. Гало вокруг фонарей подчеркивали сырую дымку в воздухе, которая вполне могла вскоре превратиться в полноценный туман, и это полковнику не понравилось.

Но празднующим погода, похоже, не мешала; там и сям двигались гуляки - реже поодиночке или парочками, чаще целыми компаниями - шумными и, вероятно, нетрезвыми. Локхарту вновь вспомнились не самые приятные минуты в Хассенворте; но, по крайней мере, коронация - это не карнавал, так что ни на ком не было скрывающих лица масок, и это полковнику понравилось.

Локхарт сориентировался на местности, сопоставляя реальный вид с отложившейся в голове картинкой, и двинулся запланированным маршрутом. Карту он на всякий случай взял с собой (сложенная в несколько раз, она теперь оттопыривала боковой карман его камзола), но без крайней необходимости не хотел доставать и разворачивать, привлекая к себе внимание. Необходимости и не было - пока что расположение улиц и домов совпадало с тем, что он запомнил. Локхарт знал, что средневековые карты могут быть весьма неточны - скажем, изображать кривой путь как прямой, или варьировать масштаб в зависимости от того, насколько детализировано пожелал изобразить картограф тот или иной участок - но, похоже, план столицы был составлен в полном соответствии с нормами цивилизованной топографии. Жаль, что на нем не было еще и карты подземных ходов...

Локхарт остановился на углу, собираясь нырнуть в переулок и как бы рассеянно оглядывая улицу на предмет выявления возможной слежки. Однако это оказалось совсем не так просто, как представлялось ему в хорошо освещенном свечами кабинете. Улица была длинна, свет фонарей - тусклым и явно недостаточным, чтобы различать лица дальше чем в нескольких метрах, к тому же туман и в самом деле сгущался; гуляющие двигались беспорядочно, кто-то нырял в гостеприимные двери кабаков, кто-то, напротив, вываливался оттуда, разбредаясь в разные стороны, так что уследить за всеми сразу было решительно невозможно. Вдобавок и одеты горожане были хотя и, чаще всего, празднично, но без той пестроты, что на карнавале в Хассенворте, так что и различать их по костюмам было затруднительно. Локхарт простоял на углу еще несколько минут, давая пройти мимо всем, кто мог идти за ним следом - но в самом ли деле они так и поступили? Не зашел ли кто-то из них в кабак напротив и не наблюдает ли сейчас оттуда, невидимый с улицы, пока "объект" двинется дальше?

В конце концов полковник продолжил путь, досадуя на погоду и на свое легкомыслие в вопросах слежки. Впрочем, возможно, туман сыграет ему на руку и поможет оторваться от "хвоста", если таковой действительно есть. Но и заблудиться в тумане в этих кривых и узких переулках можно запросто, даже имея карту в кармане...

Первая "контрольная петля" оказалась совершенно бесполезной - Локхарт по-прежнему не имел понятия, идет ли кто-то за ним - так что вторую он решил не делать (тем паче что и видимость становилась все хуже) и направился прямиком к дворцу. Похоже, он все-таки умудрился пропустить нужный поворот, понял, что улица заворачивает не в ту сторону, покрутил головой в поисках фонаря (как назло, ни одного поблизости), пошел обратно, на сей раз чуть ли не ощупывая стены, отыскал-таки ход в верном направлении (ширина его была такова, что позволяла положить ладони на левую и правую стены одновременно) и вышел, наконец, на улицу, которая должна была вывести его на зады дворца.

Улица была темна и совершенно пуста. Никаких увеселительных заведений на ней, по всей видимости, не располагалось; фонарей здесь не было вовсе, и ни один лучик света не пробивался между закрытыми ставнями выходивших сюда окон. Что было, в принципе, логично в этом лишенном электричества мире: гуляющие - на улицах, прочие - уже в своих постелях... Лишь рассеянный свет Кольца слабо просачивался сверху сквозь белесый туман, позволявший различить в лучшем случае стены ближайших домов. Даже трудно было поверить, что эта глухая и темная улица ведет прямиком к королевскому дворцу, где в эти минуты продолжается пышный бал, собравший весь цвет айринтийской знати, а дворцовая площадь в паре кварталов отсюда наверняка забита гуляющими, приканчивающими бесплатное угощение...

Локхарт пошел по улице, глядя под ноги - не хватало еще споткнуться в этой темени - и внимательно прислушиваясь. Единственном звуком на всю улицу были его быстрые шаги по сырым булыжникам, эхом отражавшиеся от стен. Или это было не эхо? Пару раз он резко останавливался и оборачивался, тщетно вглядываясь в туман. Нет, похоже, никто за ним не идет, это всего лишь игры воображения. "В условиях недостаточной видимости пилот должен полностью доверять приборам, а не собственным ощущениям, которые могут легко его дезориентировать", м-да. В прежней жизни он был легко шагал по любой улице любого незнакомого города даже при нулевой видимости, получая картинку от навигационных имплантов в собственной голове. Хотя, конечно, вероятность нежеланных встреч существовала и тогда. Но уличная преступность в его время практически сошла на нет - у шпаны почти не было шансов скрыться от вездесущих полицейских дронов, которые потенциальной жертве даже не нужно было звать голосом - достаточно было послать сигнал бедствия мысленно. А сейчас, кричи не кричи, ни одна из этих тяжелых ставень даже не приоткроется, и истыканный кинжалами труп так и останется лежать на сырых камнях мостовой до утра...

Шаги. Теперь уже совершенно точно. Сзади? Туман и эхо творят странные штуки со звуком... Кажется, все-таки спереди. Кто-то идет навстречу ему со стороны дворца... и не один. Конечно, это могут быть просто случайные гуляки... которых до сих пор на этой улице не было ни одного, причем идут молча, что не очень естественно для подвыпивших гуляк. Но и не таятся, громко клацая подкованными сапогами по булыжникам... Вроде их всего двое, но это не очень утешает, учитывая, что у него нет никакого оружия. Локхарт не думал обзаводиться таковым, поскольку все равно не умел пользоваться оружием нынешней эпохи - но теперь пожалел, что, как Шрамм, не подвесил себе на пояс хотя бы бутафорский клинок. Как и о том, что выстроил маршрут закоулками, "где легко обнаружить слежку", а не пошел по широким и людным улицам - к дворцу, кстати, тоже можно было подойти спереди, а не сзади. Не стоило следовать своим цивилизованным рефлексам... Глупее всего, если это окажутся заурядные грабители! Хотя - зачем грабителям ходить по пустым улицам, где нет шансов встретить добычу?

Деваться с улицы некуда, дома, как везде в средневековых городах, сомкнуты вплотную, двери наверняка заперты изнутри. Прижаться к стене в надежде, что в тумане его не заметят? Если они здесь по его душу, то это наверняка профессионалы. Просто повернуться и бежать? Отрезали ли ему уже путь назад? Профессионалы должны были...

И тут в тумане что-то фыркнуло, и Локхарт понял, что за звук слышит. Не подкованные сапоги, а самые натуральные подковы! Лошадь! И теперь он различил уже и другие звуки - перестук колес по камням и поскрипывание экипажа. Впрочем, расслабляться опять-таки рано. Мало ли кто там сидит, в этой ночной повозке...

Из тумана выступил черный силуэт, в первый момент показавшийся неправдоподобно огромным, но затем обретший более реалистичные очертания. Длинногривый конь-тяжеловоз катил простую телегу, совершенно пустую, если не считать сидевшего на передке возницы. Тот, казалось, спал, уронив голову на грудь, а руки, державшие вожжи - меж раздвинутых коленей, а конь шагал вперед по собственному усмотрению. Было в этой картине нечто жуткое и мистическое; легко было представить, что возница на самом деле мертв, а могучий черный конь вообще не принадлежит нашему миру...

"Должно быть, доставляли еду или вино во дворец", - подумал Локхарт и, желая окончательно развеять наваждение, окликнул возчика: "Эй!"

Тот поднял голову (конь продолжал шагать в прежнем темпе):

- Чего?

- До дворца далеко?

- Разуй глаза, - проворчал возница, вяло махнув рукой назад.

Действительно, всмотревшись, уже можно было различить сквозь туман впереди поперек улицы темные очертания некоего внушительного сооружения. Странно, почему нигде не видно света? Пусть это и не парадный фасад, но празднество, наверное, затрагивает не только бальный зал...

- Это восточное крыло? - уточнил Локхарт.

- Западное, - буркнул возница, проезжая мимо. Полминуты спустя его повозка снова скрылась в тумане.

"Выходит, я все-таки сбился с курса и вышел не на нужную улицу, а на параллельную, - с неудовольствием понял Локхарт. - Понастроили лабиринтов вместо нормального города..." Понятно, что эти лабиринты легче оборонять, если враги прорвутся внутрь городских стен - особенно учитывая, что защитники могут перебрасывать свои силы по подземным ходам. Но понимание причин неудобства не делает его удобнее.

Еще минута - и Локхарт, наконец, вышел в тот самый проход, что отделял заднюю сторону дворца от близлежащих домов. Дворец был слишком огромен, чтобы рассмотреть в густом тумане его весь или хотя бы его значительную часть; сквозь белесую муть на фоне темной громады пробивался лишь свет одинокого фонаря на невысоком, чуть больше человеческого роста, столбе, установленного, похоже, перед крыльцом черного входа. Рядом разгружалась еще одна телега; несколько дюжих слуг - Локхарт не разобрал в тумане, сколько именно - более похожие на портовых грузчиков, чем на ливрейных лакеев, таскали внутрь какие-то ящики. На приблизившегося Локхарта они не обратили ни малейшего внимания. "Мне не сюда, - напомнил себе полковник, - мне в противоположное крыло."

Он зашагал вдоль стены дворца, словно вдоль борта огромного корабля. Теперь он заметил, что кое-где тусклый свет все же пробивается из окон сквозь плотно задернутые шторы. Откуда-то очень издалека доносились звуки музыки - судя по ее вульгарному характеру, вряд ли из самого дворца, скорее с площади по другую сторону от него. Толстые дворцовые стены надежно скрывали все, что происходило внутри.

Локхарт не был уверен, сколько сейчас времени - он не слышал, чтобы били девять, но слышен ли отсюда вообще колокол собора? - однако надеялся, что все еще не опаздывает, а если даже опаздывает, то не сильно. В конце концов, если речь идет действительно о важном вопросе, вызвавшая его сюда должна подождать, а не убегать обиженно через пару минут... хотя - что, если она просто не может? Если она действительно может незаметно отлучиться лишь на пару минут, а затем должна участвовать в какой-нибудь придворной церемонии?

Наконец впереди замаячило размытое пятно еще одного фонаря. Должно быть, это уже тот самый. Локхарт быстрым шагом подошел к невысокому столбу (при желании он мог бы погасить этот фонарь, просто протянув руку) и остановился, озираясь. Крыльцо черного хода всего в нескольких метрах от него еле угадывалось в тумане; там никого не было, и дверь, надо полагать, была заперта. Улица с противоположной стороны совершенно терялась во мгле; оттуда сейчас, в принципе, может подойти кто угодно... Интересно, не было ли и это запланировано, когда его вызывали сюда в такой час? Насколько в нынешнем мире умеют предсказывать погоду? Сам он, увы, слишком привык полагаться на метеосводки в Сети...

- Полковник? - раздался тихий голос у него за спиной.

Локхарт резко обернулся. Перед ним была давешняя незнакомка в сером плаще - или, по крайней мере, некая особа, достаточно на нее похожая, если судить о сходстве лишь по росту, одежде и голосу. Хотя она стояла почти под фонарем, густая тень капюшона скрывала ее лицо - свет обрисовывал лишь тонкие губы и острый решительный подбородок, без всяких томных припухлостей и мягких округлостей, приличествующих придворной даме.

- Идемте, - она, в свою очередь, очевидно, прекрасно разглядела его лицо. Где-то вдали колокол начать отбивать девять часов.

- Куда? - осведомился Локхарт, не двигаясь с места, но она решительно протянула руку, и ее пальцы в перчатке твердо сжали его ладонь:

- Идемте, ну? У нас мало времени, и моя госпожа не любит ждать.

- А я не люблю подчиняться невесть кому, - проворчал Локхарт, но все же позволил ей увлечь себя в сторону дворца. В конце концов, придя сюда, он уже принял правила игры.

Они поднялись по трем низким ступеням опоясывавшего весь флигель крыльца, но незнакомка направилась не к широким дверям черного хода, а куда-то влево вдоль стены. Полковник увидел маленькую дверцу с ромбовидным стеклянным окошком; незнакомка беззвучно толкнула ее внутрь, и, едва они вошли, заперла ее за собой маленьким ключиком.

Локхарт увидел полутемный коридор и уводившую наверх лестницу - на сей раз, как он вскоре убедился, не винтовую. Они поднялись на третий этаж, затем провожатая провела полковника еще одним коротким и пустым коридором и почти что втолкнула его в небольшую круглую комнату без окон, озаренную свечами в серебряных настенных канделябрах. Локхарт увидел круглый стол в центре, к которому были небрежно придвинуты два мягких кресла предсказуемо музейного вида (в гостевом доме архиепископа были примерно такие же); на столе стояло несколько ваз с различными фруктами.

- Ждите здесь, - напутствовала незнакомка; даже в освещенном помещении она умудрялась все время оставаться к нему спиной или боком, так что он никак не мог разглядеть ее лица. - Угощайтесь, если хотите. Моя госпожа сейчас подойдет.

Оставшись один, Локхарт опустился в кресло и с сомнением покосился на тугую фиолетовую гроздь винограда, свешивавшуюся через край вазы - выглядит аппетитно, но безопасно ли? Впрочем, вряд ли его заманили сюда, чтобы отравить, убить его можно было бы и проще - хотя кто знает, вдруг кому-то нужно, чтобы труп почетного гостя архиепископа был найден именно в королевском дворце... и потом, помимо смертельных ядов, существуют и всякие психотропные средства. В эту эпоху, конечно, вряд ли, но - мало ли что могло сохраниться в каких-то тайных убежищах?

Он перевел взгляд вверх и увидел, что потолок комнаты представляет собой купол из матового стекла, расписанного порхающими птицами с ветками в клювах. Вероятно, днем свет проникает оттуда. Хорошо хоть птицы, а не какие-нибудь толстомясые ангелочки, которых Локхарт терпеть не мог. Особенно его раздражали нелепые кургузые крылышки - если ангелы летают благодаря сверхъестественным силам, крылья им не нужны, а если благодаря естественным, то это нелепое недоразумение неспособно удерживать их в воздухе. Ну да, художники древности не знали аэродинамики, но могли бы хотя бы оценить относительные размеры крыльев и туловища тех же птиц...

Почти беззвучно открылась дверь. Локхарт поспешно опустил голову и повернулся. В комнату вошла королева Элинор.

Теперь на ней было белое бальное платье, воздушное и в то же время строгое, не обнажавшее ничего, кроме разве что ключиц. В волосах, по-прежнему вольно распущенных, искрилась небольшая изящная диадема, похожая на две тонкие узорчатые золотые ветки, сплетающиеся друг с другом и осыпанные мелкими ледяными каплями бриллиантовой росы. Единственным иным украшением был перстень с изумрудом на правой руке.

Локхарт поспешно поднялся и наклонил голову, радуясь, что она не застала его жующим.

- Ваше величество, - выдавил он из себя. Он был офицером и понимал субординацию, а также не имел предрассудков относительно женщин на вышестоящих постах; "да, мэм!" вылетало из его уст с той же легкостью, что и "да, сэр!" - он вообще не склонен был делить по половому признаку ни начальство, ни подчиненных. Он даже, сам будучи республиканцем11 до мозга костей, не имел ничего против смешных европейских монархий своей эпохи - пусть себе тамошние жители устраивают эти ролевые игры для туристов, если им так нравится. Но вот ему лично такое совсем не нравилось. Произносить "ваше величество" и склонять голову перед девчонкой более чем вдвое его моложе, не заслужившей такие почести ничем, кроме обстоятельств собственного рождения - это представлялось ему самоуничижением, притом совершенно не оправданным.

- Полковник, - она тоже вежливо наклонила голову в ответ и тут же вновь взглянула ему в лицо веселым, чуть ли не смеющимся взглядом. Локхарт впервые обратил внимание, что глаза у нее зеленые - притом такого чистого и насыщенного цвета, что в другую эпоху он заподозрил бы контактные линзы. - Вы хотели меня видеть?

"Мне казалось, это вы хотели меня видеть!" - чуть не вырвалось у него, но он вовремя сдержался и со всей почтительностью, на которую был способен, произнес:

- Благодарю вас за... ээ... эту честь. Признаться, я не ожидал, что она будет оказана... столь быстро.

"И таким легкомысленным способом!" - добавил он про себя.

- Я дам вам официальную аудиенцию позднее, - произнесла королева, словно отмахиваясь. - Всем пятерым. А пока... - она опустилась в кресло. - Садитесь, полковник. Когда я сижу, вы тоже можете сидеть в моем присутствии.

Локхарт не понял, персональная ли это честь или просто общее правило здешнего этикета, но охотно воспользовался разрешением. Стоять перед сидящим ему никогда не нравилось.

- И берите фрукты, - продолжала Элинор; протянув тонкую руку, она сама взяла из вазы большую желтую грушу. - Они не отравлены.

Последняя фраза прозвучала без иронии и издевки, просто как констатация. Впрочем, быть может, Элинор имела склонность иронизировать с совершенно серьезным видом. Ее белые зубы впились в бок груши, и Локхарт тоже отщипнул виноградину.

- Бал уже закончился? - спросил он, не зная, можно ли переходить к более серьезным темам.

- Нет, - Элинор на миг наморщила нос, - закончена только официальная часть, во время которой королева должна оставаться с гостями постоянно. Согласно церемониалу, она остается хозяйкой бала до полуночи, но уже не обязана все время находиться на виду и может отлучаться... в том числе и для того, чтобы приватно побеседовать с кем-то из гостей... но не слишком надолго, если не хочет, чтобы это привлекло внимание. В полночь она желает доброй ночи всем гостям и удаляется в опочивальню. Гости, впрочем, вольны продолжать праздновать и после этого... самые настырные разъедутся только на рассвете, когда слуги начнут гасить свечи. Это - тот знак, после которого оставаться во дворце уже считается неприличным, - Элинор откусила еще кусок от груши; ей удавалось делать это аккуратно, так, что сок не стекал на подбородок. Локхарт отметил про себя, что, какой бы тонкой и изящной ни была ее рука, державшая фрукт, ее ногти коротко подстрижены и не накрашены; на ее лице также не было никаких следов косметики. Локхарту это понравилось.

- А подавать им еду и напитки положено, пока не уедет самый последний, - продолжала Элинор, прожевав. - И это не считая всех бесплатных угощений за пределами дворца. Представляю себе чувства бедняги генерал-интенданта, когда он увидит общий счет... хотя, конечно, там не будет ничего для него неожиданного. Коронации - ужасно дорогое удовольствие, особенно учитывая, что они, как правило, следуют сразу после похорон. Хорошо, что это все еще не сопровождается свадьбой... трех таких ударов подряд казна Айринтии бы не выдержала, - она снова откусила от груши, и на сей раз в ее взгляде явственно мелькнула ирония, словно этой девушке откуда-то было известно о прожектах де Сегюра.

- Я, ээ, выражаю соболезнования по поводу, ээ, кончины вашего батюшки, - Локхарт постарался быть максимально вежливым.

- Нет-нет, полковник. Это все уже в прошлом. Сегодня у нас праздник. Вся Айринтия радуется и ликует.

"Она сама прозрачно намекнула, что времени для разговора у нас мало, - напомнил себе Локхарт, - так что хватит светской болтовни."

- Вся ли? - прищурился он, чуть подаваясь вперед.

- Вы уже кое-что знаете о наших раскладах, - спокойно кивнула она, - но вы знаете не все. Сегодня действительно был очень важный день. Который мог не состояться. Кое-кто очень хотел, чтобы он не состоялся. И не только хотел, но и действовал. Но теперь они уже не станут демонстрировать, что не рады. Не посмеют. Или не смогут, - королева вонзила зубы в грушу с такой зловещей решительностью, словно откусывала голову врага.

Слабая наивная девочка, мечтающая вернуться к своему вышиванию? Как бы не так... впрочем, это было ясно уже в соборе.

- Выигран первый раунд, - сказал Локхарт вслух, - но еще не игра.

"Черт, я-то куда лезу? Тоже мне, эксперт по средневековым интригам..."

- Я знаю, - спокойно согласилась Элинор, глядя на него.

- А знаете ли вы, - решился Локхарт (со старым лисом Фабиасом это бы явно не прошло, коль скоро он сам не стал поднимать эту тему, но с этой девушкой почему бы не попробовать?) - что-нибудь о мире, из которого я... мы все пришли? О том, что было в этих краях два века назад? Нет, не согласно вашим летописям, а на самом деле, когда эта земля называлась Флорида и была частью Конфедеративных Штатов Америки - государства куда более могущественного, чем все эти гроггендоры и тлукаляханы, ибо люди в ту эпоху умели...

- Полковник, - строго перебила его Элинор, - вы не должны говорить таких вещей. Ни мне и никому другому. Теперь вы находитесь в нашем мире и должны принимать его законы.

- Понятно, - растерянно пробормотал Локхарт. - Я просто думал, что мои... наши знания могут быть полезны для Айринтии.

- Предоставьте решать королеве, что полезно для Айринтии.

- Конечно, - смиренно наклонил голову полковник и тут же не сдержался: - Я только не понимаю в таком случае, чего ради вы меня сюда пригласили. Тем более - таким способом, - когда он убедился, кто был автором записки, у него мелькнула мысль, что эта тайная встреча нужна для обсуждения темы, которая является табу для Фабиаса, но, похоже, он опять ошибся.

- Да так, - королева с легкой усмешкой пожала плечами, - хотелось посмотреть в глаза человеку, который решает мою судьбу, не удосужившись даже взглянуть на меня поближе.

- Вашу судьбу? Я? - растерялся Локхарт.

- Почему бы не отдать Элинор за Финеаса Бугенхольмского? - издевательски передразнила она. - Это же будет такое остроумное решение! И кому какое дело, что Финеас - великовозрастный недоумок с мокрыми губами и вечно потными руками, который в свои 24 года не знает более интересного занятия, чем игра в солдатики? Кого волнует мнение Элинор, кто вообще такая эта Элинор?

- Вы... слышали весь разговор, - понял Локхарт. - В кабинете архиепископа не единственный шкаф с секретом. И Фабиас... то есть его высокопреосвященство... знал, что вы...? Конечно, знал, - оборвал себя полковник, вспомнив слова архиепископа, что королева узнает о его просьбе "даже скорее, чем он думает". - Ну что ж, будем считать, что я попался. Но замечу, - не удержался он, - что, хотя вы и хорошо умеете изменять голос, выдавать себя за собственную служанку - это довольно-таки заезженный штамп. Я видел такое в полудюжине... - он хотел сказать "фильмов", но перестроился на ходу: - ...спектаклей. Ваше величество, - добавил он, словно вспомнив наконец о субординации.

- Ребячество, недостойное королевы? - холодно произнесла она. - Вы это хотите сказать?

- Я хочу сказать, что вы подвергали ненужному риску не только меня, но и себя.

- Не было никакого риска, - усмехнулась она. - Все было под контролем. Думаете, в противном случае дядя Фабиас согласился бы мне подыграть?

- Дядя?

- Ох... - на сей раз смутилась она. - На самом деле, конечно, он мне никакой не дядя. Просто я так зову его с детства. Четырехлетней девочке было бы не слишком удобно выговаривать "ваше высокопреосвященство", вы понимаете. Он не возражает.

- Так за вами приглядывали люди Фабиаса? И за мной тоже, пока я шел сюда? Где же они прятались на совершенно пустой улице?

- У дяди Фабиаса могут быть глаза даже на крышах.

- В таком тумане? Сомневаюсь, что они много видели.

- Хмм... туман, да. Это мы не учли, - созналась она. - Некоторые вещи неподвластны даже королям и архиепископам.

"Зато подвластны обычному противотуманному аэрозолю или инфравизору", - подумал Локхарт, но вслух этого не сказал. Он еще не расстался окончательно с надеждой заинтересовать Элинор идеей возрождения утраченных технологий прошлого - хотя бы некоторых из них, которые позволит нынешний технический и ресурсный уровень... вполне возможно, что табу насчет "законов этого мира" внушено ей Фабиасом, но девушка выглядит слишком независимой, чтобы слепо следовать неразумной догме... однако сейчас, в любом случае, было неподходящее время.

- Я... прошу прощения, если мои слова в разговоре с архиепископом показались вам обидными, - произнес он вслух. - Я просто искал решение поставленной задачи, у меня и в мыслях не было...

- Вот именно, - перебила Элинор. - У вас и в мыслях не было, что вы говорите о живой королеве, а не о шахматной фигуре.

- Я уже извинился, - пожал плечами Локхарт. - Увы, я не знаком с вашим этикетом, и за это тоже прошу прощения, хотя в этом и не виноват. Что вы еще хотите? Отрубить мне голову?

- Нет, - улыбнулась она, доедая грушу. - Ваша голова не настолько плоха, и это было бы неразумным ее использованием. Я вовсе не имею в виду, что при решении задач надо руководствоваться чувствами, а не рассудком. Тем паче - чужими чувствами. Но учитывать их - да.

- Это и есть то, что мне "следовало узнать", согласно вашей записке?

- Одно из, - она поднялась из-за стола, и Локхарт понял, что она съела грушу всю целиком, вместе с сердцевиной. Остался только хвостик, который Элинор положила на пустое блюдо.

- Полагаю, мне уже пора вернуться к гостям, - сказала она. Локхарт тоже поспешно поднялся.

- Все-таки зачем вы устроили такую встречу? - спросил он. - Только ради маленькой мести? Заставить сухого рационалиста вроде меня поступить безрассудно?

- Проверить, насколько вы способны на обдуманный риск, - ответила она. - Безрассудные союзники мне не нужны - как, впрочем, и ни на что не решающиеся трусы.

- Капитан "Доброй воли" не может быть трусом, - проворчал Локхарт, задетый ее словами. - Будь я трусом, меня давно бы не было в живых.

- У страха тысяча лиц, - пожала плечами Элинор. - Я, например, в детстве ужасно боялась пауков. Отважный полководец, бестрепетно бросающий армию на вражеские копья, может впасть в панику, оказавшись на месте простого солдата. А герой на поле боя - потерять всякое достоинство перед лицом правителя. Но мне понравилось, как вы держались. Даже то, что вы забывали прибавлять титул... О нет, не надо опять извиняться. Конечно, в присутствии посторонних вам все же надо следовать этикету. Прибавлять "ваше величество" к каждой фразе не обязательно, "мэм" вполне достаточно. Но когда нас никто не слышит, я избавляю вас от этой условности.

- Благодарю... мэм.

- В конце концов, мы ведь фактически равны, - продолжила она.

Локхарт, как идейный республиканец, был с этим полностью согласен, но предпочел уточнить:

- В смысле?

- Вы тоже суверенный повелитель своих людей, над которым нет никакого вышестоящего сюзерена, - пояснила она.

- Хмм.. - такой подход не приходил Локхарту в голову. Не будучи ничьим вассалом, он и в самом деле получается в этом мире чем-то вроде короля, все "королевство" которого состоит из четырех подданных. Вырожденный случай, но тем не менее. А уж если совсем удаляться в формализм, то он вообще теперь Президент Конфедеративных Штатов Америки - как последний оставшийся в живых после гибели всех вышестоящих командующих (прочие выжившие астронавты не были гражданами КША). Ну или, по крайней мере, исполняющий обязанности, поскольку президентскую присягу он не принимал...

Элинор открыла дверь, и они вышли в коридор, по-прежнему пустой (Локхарт уже не сомневался, что сюда и не может забрести никто случайный). Королева проводила своего гостя не к той лестнице, по которой они поднялись, а к одной из дверей, которую отперла своим ключом. За дверью оказалась очередная винтовая лестница вниз.

- Спускайтесь и выходите через дверь внизу, она не заперта, - напутствовала Элинор. - Фонарь будет справа от вас, рядом ждет экипаж, который отвезет вас в ваш дом. О времени официальной аудиенции вам сообщат позже в установленном порядке.

Вернувшись в гостевой дом, Локхарт с облегчением узнал, что все его товарищи уже там. Включая вдрызг пьяного Шрамма, которого привели домой двое дюжих солдат королевской гвардии. Шрамм, как выяснилось, провел этот вечер в гвардейских казармах, где не только получил мастер-класс фехтования, но и поучаствовал в праздничной попойке вместе со сменившимися с караула солдатами. Судя по его нынешнему состоянию, "за здоровье ее величества Элинор Первой" он осушил, должно быть, целый бочонок, и при этом, по уверению доктора Якобсона, домой пришел "почти сам", разве что слегка придерживаясь за плечи новых друзей - развезло его уже потом. Ну да, подумал с мрачной усмешкой Локхарт, прежняя трезвость забыта, но рефлексы пилота еще действуют - сначала в любом состоянии довести и посадить машину, и только потом можно расслабиться... Интересно, зачем Фабиас - а в том, что это сделано с благословения архиепископа, Локхарт не сомневался - устроил Шрамму эту экскурсию в казармы? Хотел получить своего человека в гвардии? Этих гвардий тут, насколько полковник помнил со слов Дармонта, несколько, и далеко не факт, что сейчас все они лояльны новой королеве... Но если так - Фабиас плохо осведомлен, что из себя теперь представляет Шрамм. Вот уж кто на роль агента годится в последнюю очередь.

Так или иначе, теперь Шрамм храпел в своей комнате и ни проблемы, ни интереса не представлял. Локхарт в глубине души был даже доволен, что можно обсудить последние новости без него. Остальных он позвал для разговора в столовую.

Вельо и де Сегюр действительно просидели допоздна в скриптории, разбирая исторические документы. Конечно, для того, чтобы перечитать их все, потребовались бы многие месяцы, если не годы. Но работники архива охотно помогли гостям с подбором наиболее значимых материалов, и определенное впечатление те получили.

- В целом шесть веков истории Айринтии и окружающего мира документированы достаточно подробно, связно и непротиворечиво, - сообщил Вельо. - Насколько, конечно, об этом может судить лингвист, а не историк. При этом непохоже, что реальные события просто растянули во времени в три-четыре раза - это опровергается хотя бы годами жизни королей и прочих значимых личностей. В целом, если это и фальсификация, то качественно изготовленная и потребовавшая немалого труда...

- Что значит "если"? - раздраженно перебил Локхарт. - Мы прекрасно знаем, что по крайней мере четыре из этих шести веков не могут быть ничем, кроме фальсификации.

- Настоящий ученый не должен иметь никаких предубеждений, приступая к исследованию, - пожал плечами Вельо. - И быть готовым даже к самым невероятным открытиям, опровергающим предыдущий опыт.

- Есть разница между невероятным и невозможным, - настаивал Локхарт.

- Какое-то время я думал - а что, если наш путь занял больше времени, чем мы рассчитывали? Ведь это был первый межзвездный полет, основанный на технологии, которую мы получили из космоса и сами не до конца понимаем. Если в расчеты вкралась ошибка, неучтенный эффект?

- Доктор, вы не физик, так что воздержитесь, пожалуйста, от... - Локхарт хотел сказать "безграмотных", но смягчил формулировку: - ...дилетантских гипотез. Начнем с того, что если бы наш полет занял не двести, а шестьсот лет по планетарному времени, мы бы никуда не прилетели - ни к Кэйли, ни к Земле. Звезды смещаются друг относительно друга, и за такой срок смещаются достаточно ощутимо. Про обращение планет вокруг звезд уж и не говорю - ошибка должна была составить целое число лет с точностью до секунды, причем как наших, так и кэйлианских, а они не равны.

- Да, конечно, командир, вы правы. В итоге я тоже об этом подумал. Правда, тогда у меня родилась еще более дилетантская гипотеза. Что, если это вообще не наша Земля?

- А какая же еще? - фыркнул полковник. - Вы знаете еще какую-нибудь планету в космосе, где говорят по-английски?

- Что, если этот наш способ полета, деформирующий континуум - то есть саму структуру пространства-времени! - приводит к тому, что корабль постепенно смещается не только вперед, но и куда-нибудь... вбок? В некую параллельную вселенную? Может быть, кэйлиане, разработавшие эту технологию только теоретически, сами не знали об этом эффекте. Или наоборот - знали, и именно поэтому не пользовались ей сами, а рассылали приглашения другим. Им-то было все равно, откуда прилетят гости и принесут интересную информацию - из нашей вселенной или из параллельной. А вот самим отправлять куда-то экспедицию, которая не сможет вернуться в родной мир, им не было смысла.

- Их Послание распространялось с помощью обычных радиоволн в нашей вселенной и ни в какую параллельную попасть не могло, - возразил Локхарт. - И вообще, все это ненаучная фантастика! Не имеющая никакого отношения к нашим реальным проблемам.

Но карта этого мира отличается от привычной, вспомнилось ему. И Кольцо...

- Да, наверное, не имеющая, - вновь согласился Вельо. - В этих летописях есть некая странность, которую, возможно, не заметил бы историк, но заметил лингвист. Они все, от самых древних, относящихся к временам Йоргела Завоевателя, до самых свежих, описывающих царствование Гумбольдта, написаны практически одним языком. Различия есть, но не такие, какие должны были накопиться за шестьсот лет - и даже за двести. Можно, конечно, объяснить это тем, что древние рукописи - на самом деле не оригиналы, а копии, причем каждый последующий переписчик осовременивал их в соответствии с языковыми нормами своей эпохи...

- Все гораздо проще - все эти "древности" были придуманы и написаны относительно недавно, что и требовалось доказать, - нетерпеливо перебил Локхарт.

- Это напрашивается, - кивнул Вельо. - Но это не объясняет всего. Впрочем, хоть я и хорошо знаю английский, это все же не мой родной язык. А вам, командир, ничего не показалось странным в манере говорить нынешних жителей?

- Да нет, пожалуй, - ответил Локхарт, удивленно приподняв бровь; ему не приходило в голову задумываться об этом. - Ну, раз уж вы спросили... я бы сказал, что, например, дядюшка Зак, судя по его говору - не уроженец Юга. Скорее, откуда-то из Новой Англии. Манера речи Элинор похожа на калифорнийскую. Дармонт... я затрудняюсь сказать, откуда он, как, впрочем, и Фабиас. Едва ли Конфедерация, а может, даже и не Союз. Все, что угодно, от Англии до Новой Зеландии - я не знаком с тамошними стилями речи и не могу судить... У Ференца, как мне кажется, английский вообще не родной, что при его кочевом образе жизни неудивительно. А вот Ильза говорила, как здешняя. Что наводит на мысль, что она с Заком все же не были родней. Вы это имели в виду?

- Нет. В этом как раз нет ничего особенного - учитывая, что люди могут родниться через брак, в одном семействе вполне могут оказаться выходцы из разных местностей. Даже теперь, когда путешествия на дальние расстояния, очевидно, куда затруднительней, чем в наше время - но по той же причине и акценты жителей соседних городов могут различаться заметнее, чем когда-то - штатов на разных концах Америки и даже, как вы говорите, Англии и Новой Зеландии. Не говоря о том, что, если на Земле была некая глобальная катастрофа, нынешние айринтийцы могут быть потомками беженцев из самых разных мест. Дело не в этом, а в том, что все эти люди фактически говорят на современном нам английском языке. Так?

- Ну... если не считать отдельных архаизмов...

- Вот-вот. Которых, на самом деле, быть не должно. Это технология может быть отброшена вспять, а язык так не умеет. Язык может переживать упрощение и деградацию, но он никогда не возвращается к своему прошлому - он всегда развивается только вперед. Поэтому мы должны были обнаружить не архаизмы, а неологизмы - причем в гораздо большем количестве. Пусть даже все айринтийские летописи - подделка недавнего времени. Но за два с лишним столетия, сопровождающихся столь грандиозными потрясениями, язык должен был измениться куда заметнее. А эти люди, напрочь забывшие о самом существовании хоть Соединенных, хоть Конфедеративных Штатов - как, видимо, и Британии с Новой Зеландией - тем не менее, говорят на правильном английском языке XXI столетия. При этом по части имен собственных этот язык насыщен германизмами - но больше германское влияние ни в чем не проявляется...

- В свое время американская топография была полна индейскими названиями, - заметил Локхарт. - Правда, на личные имена это все же не распространялось... Вы что же, хотите сказать, что была некая война, в ходе которой Германия завоевала Америку? А потом, поколения спустя, американцы - или еще какие-то англоязычные - отбили эти земли?

- Я ничего не хочу сказать, - развел руками Вельо. - Я лишь констатирую, что современный английский не похож на язык, свободно развивавшийся более двухсот лет после нашего отлета. Возможно, бОльшую часть этого времени он был мертвым языком и был реконструирован относительно недавно. Евреи в свое время реконструировали мертвый иврит спустя два тысячелетия, так что двести лет - это не срок. И все старые летописи тогда действительно представляют собой современные переводы с того языка, который использовался раньше. Может быть, действительно, с языка завоевателей, который ныне проклят и забыт. Или, может, не завоевателей, а беженцев из Европы, которых было так много, что... Но это все гипотезы. И не знаю, насколько они важны в практическом плане.

- А вы, полковник, узнали за сегодня что-нибудь важное? - спросил де Сегюр. - Доктор Якобсон сказал, что вы беседовали с самим Фабиасом?

- И даже с самой Элинор, - кивнул Локхарт и принялся рассказывать.

Географические подробности заинтересовали де Сегюра, казалось, даже больше, чем политические.

- Понижение уровня океана одновременно с понижением температуры, - пробормотал он. - Да, так это и должно быть. Вы знаете, я начинал свою карьеру в Европейской комиссии по изменению климата...

Локхарт неприязненно дернул щекой:

- Которая полвека боролась то с глобальным потеплением, то с глобальным похолоданием, пока не было доказано, что нет ни того, ни другого, а есть только глобальные аферы?

- Не утрируйте, полковник, - поморщился де Сегюр. - Да, в конечном счете возобладала точка зрения, что климатические колебания, наблюдавшиеся в ХХ и XXI веках, носят характер естественных флуктуаций и не могут быть вызваны деятельностью человека...

- После того, как на борьбу с этими флуктуациями были выброшены триллионы долларов, а целые отрасли и страны стали жертвами нахрапистого шантажа и старательно раздуваемой в обществе истерики. Основанной на преднамеренно фальсифицированных данных, - вновь перебил Локхарт. К климатическим алармистам, в свое время чуть было не похоронившим космонавтику - да и высокоскоростную авиацию - из-за "экологического ущерба", у него были личные счеты.

- Но, в конце концов, вы не можете отрицать, что теперь в мире действительно похолодало, - произнес де Сегюр, уже не скрывая своего собственного раздражения.

- Как и вы не можете отрицать, что человеческая промышленность тут ни при чем. Как и транспорт. На планете Земля больше нет ни того, ни другого. Рай, о котором всегда мечтали зеленые недоумки.

- Командир, - мягко вмешался Якобсон, - мне кажется, граф хотел сообщить нам нечто существенное.

- Да, конечно, - сдал назад Локхарт. - Я не имел в виду в чем-либо обвинять вас лично, де Сегюр. Вы ведь тогда были всего лишь выпускником университета и работали с теми данными, которые вам подсовывали другие.

- Так вот как бы вы ни относились к этим данным, - подхватил граф, - пусть они были ошибочными, пусть даже, как вы утверждаете, их фальсифицировали преднамеренно, но, отталкиваясь от них, климатологи построили немало интересных моделей, отражавших разные сценарии. В том числе экстремальные сценарии. Вплоть до... - он не удержался от драматической паузы, - нового ледникового периода. Да, тогда ничего подобного не случилось - вы скажете, что и не могло случиться - но картина мира, рассчитанная для такого развития событий, весьма напоминала то, что мы наблюдаем сейчас. Значительное понижение уровня мирового океана из-за нарушения круговорота воды. Испаряясь в тропических широтах, она выпадает на сушу умеренных и остается там в виде снега и льда. Который не тает круглый год. По той же причине снижается количество облаков, которые могли бы удерживать тепло, а многократно увеличившиеся снежно-ледяные площади отражают солнечный свет обратно в космос. Все более ухудшая ситуацию.

- Хотите сказать, что на Земле сейчас новый ледниковый период? - на сей раз скепсис выразил Вельо. - По-моему, здесь все же не настолько холодно.

- Да, в тропиках похолодание не столь значительно. Хотя это тоже может быть лишь делом времени, если новое равновесие все еще не установилось. А весь север Америки и большая часть Евразии сейчас, возможно, покрыты нетающим льдом.

- То есть это и есть та катастрофа, которая погубила цивилизацию? - Локхарта эта версия по-прежнему не убеждала. - Глобальные климатические процессы не происходят мгновенно. У человечества было бы достаточно времени, чтобы отступить в низкие широты вместе со всеми высокими технологиями. Да, конечно, могли быть беспорядки и даже целые войны между коренными жителями и многомиллионными волнами беженцев. Но, в конце концов, от технологий зависело выживание, и это должны были понимать все. Не говоря о том, что такие места, как Флорида, были ли бы заселены куда более плотно.

- Мы не знаем, что послужило отправной точкой, - возразил граф. - Вы говорите, что это не могла быть деятельность человека - "всей мощности цивилизации не хватило бы на такое", да, я читал статьи, выражающие вашу точку зрения. Хорошо, допустим, вы правы. Но это могла быть природная катастрофа, и именно одномоментная. Скажем, столкновение с астероидом. Или извержение Йеллоустоунского супервулкана. Вы ведь понимаете последствия? Вся цивилизация Северной Америки уничтожена в один миг. Европейская - в руинах после невиданных за всю человеческую историю землетрясений. Ну или наоборот, если главный удар пришелся туда, а не сюда. Вот вам и секрет исчезновения городов. Даже после ядерной войны разрушены были бы лишь некоторые из них - но не после толчков, перетряхнувших весь континент. А через ту же Флориду могло, к примеру, прокатиться гигантское цунами от берега до берега. После чего пыль и пепел на годы закрывают солнце, и на выживших среди развалин обрушивается холод и голод. Какое уж тут сохранение цивилизации... счастье еще, что они удержались хотя бы на средневековом уровне. Я не удивлюсь, если Айринтия, Гроггендор и Тлукаляхан - это действительно все, что осталось от человечества.

- К югу от Тлукаляхана - джунгли, а не льды, - напомнил Локхарт.

- То есть так считают айринтийские картографы. Исходя из логики "чем южнее, чем теплее" и не понимая, что она работает лишь до экватора. Если посмотреть на карты прежнего средневековья, там тоже можно найти немало любопытного. Чем дальше от места жительства картографа, тем любопытнее...

- А шесть веков? Как они вписываются в вашу версию? - осведомился полковник.

- Никак, - пожал плечами де Сегюр. - То есть так же, как и в любую другую. Это - местная мифология, не связанная с истинными причинами катастрофы. Возможно - направленная на то, чтобы стереть слишком болезненную память о катастрофе. Они могут отказываться от науки нашей эпохи даже не потому, что винят ее в случившихся бедах, а потому, что не хотят вспоминать, с каких вершин и на какое дно рухнули. Ведь так, доктор? - граф обернулся к Якобсону.

- Подобный защитный психологический механизм вполне возможен, - кивнул тот. - У тех поколений, которым еще было что вспоминать, конечно. Ну а дальше уже просто вошло в традицию. И теперь их вымышленная история - это то, чем они привыкли гордиться, и любое посягательство на нее будут воспринимать в штыки.

- Что ж, - пробормотал Локхарт, - послать экспедицию на север или на юг, чтобы проверить вашу гипотезу, не в наших силах...

- Вода куда-то должна была деться, - веско произнес граф.

- ...но если она верна, то это значительно повышает ставки.

- Или понижает, - пробурчал Вельо. - Если лет через сто ледники доберутся и сюда, какой смысл вообще трепыхаться? Такое ведь в истории Земли уже было - правда, задолго до человека...12

- А по-моему, ничего это не повышает и не понижает, - не согласился де Сегюр. - Что бы там ни происходило двести лет назад или через двести лет, мы должны решать свои задачи здесь и сейчас. Ну да - если Айринтия падет, бежать, скорее всего, будет некуда. Но я не думаю, что даже в этом случае победители устроят здесь геноцид. В Бугенхольме, по крайней мере, не устроили.

- Если Айринтия падет - падет последний оплот свободы в этом мире, - мрачно возразил Локхарт. - Конечно, очень относительной свободы. Айринтия - не республика и даже не конституционная монархия. Король вправе менять законы единоличным решением, существуют сословные привилегии и все такое. Но все-таки, как я понимаю, здесь свободы куда больше, чем в агрессивно-имперском Гроггендоре - не говоря уже о Тлукаляхане.

- Вы забыли еще пиратов, - усмехнулся де Сегюр. - Вот уж кто свободней некуда.

- Вы сами понимаете, что я говорю о конструктивной свободе, а не о произволе разбойничьей шайки.

- Ну, - протянул граф, - мне представляется, что разница не во всех случаях столь уж разительна.

- Что вы имеете в виду? - осведомился Локхарт.

- Фабиас ведь заявил вам, что Арвик больше не проблема? Это значит, что либо он самоуверенный глупец, либо хотел произвести на вас такое впечатление - и то, и другое вряд ли - либо он действительно знал, о чем говорил. И Элинор, кстати, это подтвердила. "Просто не смогут", да. Думаю, что знаю, чье обезглавленное тело мы нашли в лесу.

- Вы хотите сказать, что это был Арвик? - произнес потрясенный Локхарт. - Даже не какой-нибудь, к примеру, его эмиссар...

- Эмиссар не удостоился бы таких "почестей", - отмахнулся граф. - У Арвика, несомненно, хватило ума не принять приглашение на коронацию, что было бы для него сдачей на милость победителю, к милости к тому же отнюдь не склонному. Вместо этого он бежал из столицы на восток под защиту своего союзника Хагентрауба. Бежал, соблюдая максимальную конспирацию, всего с парой человек охраны. Граф, в свою очередь, готовился встретить дорогого гостя. Но, пока его люди очищали дороги от всяких подозрительных комедиантов, истинные убийцы все же сумели сделать свое дело. Перехватив Арвика там, где он уже, возможно, считал себя в безопасности.

- Вы думаете, Элинор хладнокровно приказала убить собственного брата? - не мог поверить Локхарт.

- Хладнокровно или нет - это вам виднее, пока что с ней общались только вы, а не я, - ответил де Сегюр, и в его тоне проскользнула нотка неудовольствия. - Возможно, сама идея принадлежала Фабиасу. Но Элинор, несомненно, была в курсе. Я даже думаю, что коронация началась позже из-за того, что что-то задержало гонца, который вез голову Арвика в Дракенхайм.

- По-вашему, Элинор хотела лично взглянуть на отрезанную голову, прежде чем взойти на трон? - поморщился полковник. - Вы путаете ее со злодейкой из комиксов.

- Нет, не столько взглянуть сама - она-то была заинтересована в том, чтобы коронация состоялась как можно скорее - сколько продемонстрировать кому-то из партии Арвика, что их сопротивление потеряло смысл. Кому-то, кто был достаточно силен, чтобы создать помехи коронации. Вы же сами процитировали слова Фабиаса, что переговоры шли буквально до последнего момента.

Локхарту все равно трудно было поверить, что девятнадцатилетняя девушка, с которой он общался совсем недавно, способна на такое. Да, Элинор не походила на томную изнеженную принцессу, падающую в обморок при виде дохлой мыши. И да, Арвик был ее врагом - во всяком случае, стал таковым после оглашения завещания. Но в детстве они, наверное, играли вместе. И первой отправить в погоню за ним убийц, приказав привезти его голову...

- Вы думаете, он на ее месте стал бы церемониться? - де Сегюр словно прочитал мысли Локхарта, впрочем, достаточно красноречиво отраженные на его лице. - Я сказал все это вовсе не в осуждение Элинор. Напротив, если она способна к решительным действиям, а не является лишь безвольной марионеткой Фабиаса - чего мы пока еще, впрочем, не знаем наверняка - то это лишь внушает к ней уважение. И делает игру интереснее.

- Игру? - всколыхнулся Вельо. - Вы называете это игрой?

- Называйте как угодно, доктор, - поморщился де Сегюр. - Я только хочу напомнить вам, что такова современная реальность - и, несомненно, в Гроггендоре и Тлукаляхане она ничуть не лучше. Кто не желает быть игроком, обречен быть пешкой в руках игроков. Да и, на самом деле, так было всегда. На фоне мировых войн и диктатур так называемой цивилизованной эпохи все эти средневековые кровопролития и в самом деле выглядят детской забавой.

- Мы думали, что это наконец осталось позади, - вздохнул Вельо.

- Вам напомнить, сколько раз в мировой истории возникала подобная иллюзия? Причем всякий раз - накануне очередной особенно кровавой бойни. Нет, джентльмены. Так будет всегда, пока люди остаются людьми. При любом уровне технологий.

- Тогда, возможно, ледник, который окончательно сотрет нас с лица Земли - это и не худший выход, - проворчал Вельо.

- Вспомните Кэйли, доктор, если вас это утешит.

- Не могу поверить, что это универсальный закон, - произнес Локхарт. - Не может быть, чтобы разум везде кончал так.

- Почему нет? - пожал плечами де Сегюр. - Разум - инструмент, порождаемый эволюцией не для любви и милосердия, а для выживания во враждебной внешней среде. Если неразумные враги побеждены, разуму остается только обратиться против другого разума.

- Как вы только стали дипломатом с такими взглядами, - усмехнулся Вельо.

- Дипломатия - это лишь продолжение войны другими средствами. И мне нравится, что эти средства менее жестоки и более утонченны. Я действительно не люблю грубое насилие. Оно, если хотите, неизящно. Но, какими бы ни были средства, суть, в конечном счете, не меняется.

- Не путайте суть разума и его происхождение, - возразил Локхарт. - Это грубое передергивание. Перья, к примеру, когда-то возникли для обогрева, а вовсе не для полета. И достоинство разума как раз в том, что он может осознать породившие его природные механизмы типа "не съешь ты - съедят тебя" и подняться выше их. Это даже если не рассматривать разумные компьютеры, над которыми вообще не тяготеет животное прошлое.

- И где они теперь? - откликнулся де Сегюр. - Люди, по крайней мере, выжили хоть в каком-то виде.

- Да, друзья, давайте все же не забывать и о положительных сторонах, - подал голос Якобсон. - На Земле, по крайней мере, не произошло того же, что на Кэйли. Мы все еще живы. Как личности и как вид. И у нас все еще есть будущее.

Оспаривать примирительную сентенцию Якобсона никто не стал; все как-то сразу почувствовали, что нуждаются в отдыхе после этого долгого и насыщенного дня. Так что, сойдясь во мнении, что пока нет необходимости ни в каких экстренных мерах и остается лишь ждать, как будут развиваться дальнейшие события, они разошлись по своим комнатам.

На следующее утро Локхарт строго отчитал Шрамма по поводу алкоголя. Тот, мучившийся незнакомым ему прежде похмельем, смиренно признал вину, однако тут же попросил разрешения продолжить обучение фехтованию в гвардейских казармах, заверив, что пить больше не будет (да и повода вроде как не было). Первым побуждением Локхарта было отказать, но он рассудил, что Шрамм воспримет это как несправедливое наказание осознавшему свою вину и стремящемуся исправиться. К тому же, подумал полковник, если Шрамм и в самом деле делает такие успехи в освоении нынешнего оружия, не помешает обзавестись хотя бы одним собственным телохранителем, а не полагаться исключительно на охрану, приставленную Фабиасом (пусть даже эти тренировки и происходят с очевидного ведома и разрешения последнего) или даже Элинор. Окончательно вопрос решила консультация с Якобсоном, у которого Локхарт спросил, насколько эти тренировки пойдут на пользу здоровью Шрамма. "Без аппаратуры мы не можем отследить процессы в его мозгу, - ответил доктор, - но вполне вероятно, что физические упражнения, тем более не сводящиеся к простой накачке мышц, а требующие быстроты реакции, предсказания поведения противника и так далее, улучшают кровоснабжение пораженных участков и способствуют образованию новых нейронных связей. Чудес, разумеется, не будет, прежним Шрамм не станет уже, по-видимому, никогда, но по крайней мере восстановление речевых функций происходит быстрее, чем я ожидал." После этого Локхарт дал Шрамму разрешение тренироваться столько, сколько тот пожелает, строго напомнив, однако, что Шрамм по-прежнему остается членом команды "Доброй воли" и не должен выполнять ничьих приказов, кроме своего командира. Бывший пилот просиял лицом, словно мальчишка, которого отпустили в поход, и вскоре чуть ли не бегом отправился в казармы. Как уточнил Локхарт, это были казармы личной гвардии королевы, а не военной гвардии, которой командовал Бронгар; таким образом, версия, что Фабиас надеется сделать из Шрамма своего человека среди подчиненных герцога, не подтверждалась. Отчего же архиепископ пошел навстречу желанию самого простоватого из своих гостей - неужели просто по доброте душевной? Впрочем, как говорил Якобсон, иногда люди действительно помогают другим, ничего не прося взамен. Особенно когда им самим это ничего не стоит.

Впрочем, мотивы щедрого гостеприимства Фабиаса по отношению к остальным астронавтам также оставались неясны. Они продолжали жить в гостевом доме на всем готовом, наслаждаясь обслуживанием по классу "люкс" и не платя за это ни хеллера (сто крон, полученные от Дармонта, так и хранились нетронутые у Локхарта); более того, на второй день с утра к ним явился портной, предложивший свои услуги (так же заранее отплаченные от щедрот его высокопреосвященства). Это было весьма своевременно - ведь единственной их одеждой оставались костюмы из реквизита комедиантов, уже нуждавшиеся в стирке (с обувью у них проблем пока не было, включая и Вельо, который обзавелся добротными башмаками еще накануне, зайдя в сапожную лавку по дороге в скрипторий - причем хозяин, с которым перемолвились сопровождавшие лингвиста послушники, также не потребовал с него платы). Однако после того, как портной снял мерку с каждого, выслушал все пожелания и отбыл, пообещав, что заказ будет исполнен "со всей возможной скоростью", больше гостей никто не беспокоил. От скуки они, впрочем, не страдали, проводя время за чтением: Вельо и де Сегюр продолжали копаться в архивах (ежедневно провожаемые туда и обратно парой почтительных крепких послушников), Якобсон читал свой плутовской роман, а Локхарт получил обещанный ему исторический труд. Конечно, в отличие от первоисточников из королевского скриптория, это была компиляция, составленная неким Мартином Дрольфусом и, вполне вероятно, носившая следы предвзятости своего автора - зато она позволяла ознакомиться с официальной историей этой части мира намного быстрее.

Эта история (согласно книге) уходила вглубь даже не на шестьсот, а почти на восемьсот лет; по крайней мере, к этому времени легенды относили основание Кранцхюгеля - столицы Бугенхольма, от каковой даты и велось нынешнее летосчисление. Однако, как признавал сам Дрольфус, обрывочные и скудные сведения об этой эпохе были почерпнуты в основном из легенд; более-менее внятной и исторически достоверной картина становилась лишь сто лет спустя. В те времена на этих землях было намного больше стран, чем теперь. Гроггендор начинался с независимых горных кланов, долгое время враждовавших между собой; на равнинах Тэксаса и Оклахомы также существовали независимые королевства, графства и даже совсем карликовые баронства. К западу, северу и югу от раннего Бугенхольма тоже лежали самостоятельные княжества (в том числе Хильдское и те северные, что позже будут присоединены к Бугенхольму и предадут его ради эфемерной независимости, оказавшейся гроггендорской ловушкой). В луизианских лесах и болотах и вовсе обитали племена варваров. О прошлом Тлукаляхана у Дрольфуса было намного меньше сведений, но и его территория прежде делилась между суверенными владыками. Постепенно, однако, в результате завоеваний, дипломатии и династических браков все эти независимые и полузависимые образования укрупнялись, поглощались, сливались друг с другом, пока не пришли к уже известной Локхарту реальности. Никаких намеков на реальное прошлое хорошо знакомой ему Америки или на какую-то древнюю катастрофу, с которой началась история нового мира, книга не содержала. Локхарт тщетно пытался понять, где же проходит шов между очевидным вымыслом всех этих древних герцогств и королевств и объективной действительностью, которую он мог наблюдать прямо из окна - но Дрольфус излагал свою версию истории удивительно гладко и последовательно, без сколь-нибудь заметных нестыковок. Вероятно, даже подлинные документы из архивов обнаружили бы куда больший разнобой, ибо одни и те же события неминуемо описываются разными хронистами по-разному, в силу политических предпочтений и неполноты данных; однако Дрольфус, очевидно, отбирал из множества вариантов тот, который представлялся ему наиболее верным в контексте общей картины, и даже не упоминал об остальных. В общем, чтение было занимательным, но завесу занимавшей Локхарта тайны не приоткрывало. Впору и впрямь было поверить в "параллельную Землю" со своей собственной историей, никогда не знавшей подъема к вершинам технической цивилизации, но полковник, конечно, говорил себе, что это полная чепуха.

Вечером их четвертого дня в Дракенхайме с Локхартом пожелал побеседовать де Сегюр, почему-то вернувшийся раньше Вельо. Поначалу он лишь спросил полковника, удалось ли тому узнать что-либо важное. Локхарт сообщил, что никто из сильных мира сего с ним больше не связывался, и коротко поделился с графом прочитанным, поинтересовавшись, в свою очередь, удалось ли им с Вельо найти что-то примечательное среди исторических документов в скриптории.

- Не знаю, - равнодушно ответил тот, - спросите Вельо, я этим больше не занимаюсь. Не думаю, что это имеет какой-то практический смысл.

- Что же, в таком случае, вы целыми днями делаете в архиве? Или вы ходите куда-то еще, не поставив в известность меня?

- Вы напрасно подозреваете меня в нелояльности, - усмехнулся граф. - Я работаю в том же архиве, но с другими документами. Не с историческими, которые, как мы знаем, не могут не быть фальшивками, а с юридическими, действующими сейчас. Само собой, в них тоже присутствуют ссылки на некие древние установления, родословные и договоры, и уже тогда я разыскиваю и их тоже.

- И что вам удалось найти?

- Пока что я изучаю действующее право. Айринтийское и международное, насколько такой термин применим к эпохе, когда право силы важнее любых договоров. Могу, в частности, подтвердить, что юридическая коллизия, возникшая в результате посмертного изменения закона о престолонаследии, действительно не имеет однозначного решения в рамках существовавшей до этого нормативной и прецедентной базы. И даже свершившийся акт коронации тему не закрывает. Он станет нормообразующим прецедентом лишь в том случае, если будет признан в качестве такового всеми заинтересованными сторонами.

- Бронгару трудновато будет его не признать после того, как он сам участвовал в церемонии, - усмехнулся Локхарт. - А Арвик, как вы сами говорите...

- Да, именно поэтому участие их обоих в коронации было так важно. И именно поэтому Бронгар мог торговаться до конца. Ему не обязательно было поднимать открытый мятеж. Достаточно было за полчаса до коронации объявить о своей отставке - и легитимность королевы повисала в воздухе. Но он, как мы знаем, сохранил свой пост, а это значит, что с ним удалось договориться. Ну а вопрос с Арвиком был решен по-другому...

- А если бы Арвик явился в собор и в самый кульминационный момент закричал: "Это не законно, я протестую"?

- Полагаю, его бы вывели и позже объявили сумасшедшим. К тому же у него как у бастарда меньше прав, чем у Бронгара как законного наследника по прежнему закону - так что этот выкрик был бы, собственно, в пользу герцога... Но, конечно, осадок бы остался, и этого предпочли не допустить. Возможно, просто составив приглашение в намеренно оскорбительной форме в расчете на его нрав. Возможно - и более надежно - прямо намекнув ему, что его убьют, если он не покинет столицу.

- Чтобы убить, когда он ее покинет... Так Фабиас был прав, говоря, что внутренние угрозы ликвидированы?

- Я говорю о чисто юридической стороне вопроса. Если ограничиваться лишь ей, то и внешней угрозы тоже нет. Претензии Гроггендора на так называемые новые территории Айринтии юридически совершенно несостоятельны. Ни бугенхольмский король, ни гроггендорский император не может денонсировать договор, по которому эти земли отошли Айринтии, ибо такой механизм не прописан в самом договоре и не устанавливается нормами более высокого уровня - за отсутствием таковых.

- Если не считать таким механизмом гроггендорскую армию, - мрачно заметил полковник.

- Как я только что и сказал.

- И для внутренних дел верно то же самое.

- Да. Бронгар. Он больше не может оспаривать трон у царствующей Элинор. Но он все еще законный наследник, первый в очереди. В случае ее смерти или отречения корона переходит к нему.

- Не обязательна открытая война, - понял Локхарт. - Которая весьма нежелательна на виду у внешнего врага. Достаточно одного удачного покушения. После которого Бронгар с помпой отыщет и казнит исполнителей. Обливаясь слезами по безвременно погибшей племяннице.

- Именно так... А возможностей у него, как у командующего королевской армией, немало. Хотя личная гвардия королевы ему и не подчинена... В связи с чем у меня вопрос: вы совершенно уверены, что мы должны остаться на стороне Элинор?

- В чем я совершенно уверен, так это в том, что не желаю быть соучастником ее убийства, - отрезал полковник.

- Простите, командир, но вы рассуждаете как... Вельо, - усмехнулся де Сегюр.

- Именно поэтому вы явились пораньше, дабы говорить со мной без него? - неприязненно осведомился Локхарт.

- Если угодно. Боюсь, что незапятнанной так или иначе не останется ни одна сторона - и королевская, собственно, уже начала, пролив кровь Арвика. А у нас, напомню еще раз, нет ни юридических, ни моральных обязательств ни перед кем из них. Мы даже формальную присягу не приносили. Вы считаете, что быть соучастником убийства Бронгара лучше? Вы ведь не думаете, что жизнь женщины чем-то ценнее, чем жизнь мужчины?

- Такой мужчина, как Бронгар, давно заслужил смерть, - мрачно ответил полковник. - Если, конечно, насчет детей все правда.

- Вот именно - если... Хотя, как я уже говорил, даже не это главное. Главное - от кого из них будет больше пользы для государства... и для нас лично.

- Бронгар вышел на вас с предложением? - прищурился Локхарт.

- Нет, пока нет. Я рассуждаю чисто теоретически... возможные варианты, знаете ли, лучше просчитать заранее. Теоретически, вообще, нам лучше всего было бы разделиться между двумя лагерями... теперь, когда их осталось два, картина очень упростилась... но при этом сохранять контакты между собой. Тогда мы имели бы наиболее объективную картину, и в итоге, кто бы ни взял верх, победители спасли бы проигравших, сказав, что те были их агентами в стане врага.

- И каким образом вы собираетесь "поддерживать контакты" - по телефону? - язвительно осведомился Локхарт. - Или, может, телепатически? И не вы ли сами только что согласились, что Бронгар с удовольствием расправится с теми, кто поможет ему убрать Элинор? Или кого хотя бы можно будет в этом обвинить. Чужаки, за которых некому вступиться - идеальные козлы отпущения. Так что, может, у вас и нет никаких обязательств перед кем-либо из айринтийцев, зато они у вас есть передо мной, подтвержденные данным вами словом. И я, как ваш командир, запрещаю вам даже думать о подобных... макиавеллиевских трюках. Я уже сказал - что бы ни случилось, мы все остаемся на одной стороне и никогда не будем вовлечены в интриги друг против друга. Пока что это сторона королевы - королевы и Фабиаса, если вам угодно - и у нас нет никаких рациональных, я подчеркиваю, причин ее менять. Бронгар нам даже теоретически ничего не предлагал, и мы даже не знаем наверняка, действительно ли он намерен продолжать борьбу за трон. А здесь нам определенно благоволят.

- А по каким причинам? Даже вы этого не знаете, хотя и удостоились беседы и с королевой, и с архиепископом. Может, Вельо был не так уж и неправ, говоря про рождественских гусей...

- Не думаю, что мы нужны Фабиасу в качестве некой жертвы. Уж не в религиозном смысле точно...

- Не то чтобы жертвы... скорее приманки. Сами по себе мы ему, скорее всего, не нужны - во всяком случае, не похоже, чтобы он проявлял интерес к знаниям нашего мира. Но, оперативно доставив нас из Хассенворта и поселив здесь со всей возможной роскошью, он создает у кого-то впечатление, что мы - чрезвычайно важные фигуры. Возможно - отвлекая внимание от неких действительно важных фигур. Возможно - провоцируя покушение, которое, допустим, позволит выявить слабые места в системе безопасности и разоблачить вражеских агентов. Или даст повод для репрессий против противника. Или... ну, мало ли что еще. В общем, я бы не сказал, что наше положение здесь столь уж безопасно. Кстати, Фабиас ведь не предлагал вам денег?

- Нет. А зачем? Мы тут и так на всем готовом...

- Вот именно за этим. Потому что деньги - это свобода и независимость. А без них мы зависим исключительно от милости его высокопреосвященства.

- У нас есть сто золотых... хотя он, скорее всего, об этом не знает.

- Пусть не знает и дальше. Всегда полезно иметь козырь, неизвестный противнику.

- Вы уже называете Фабиаса противником?

- Единственные в этом мире, кого мы можем безусловно считать союзниками - это мы сами друг для друга, не так ли? - усмехнулся де Сегюр.

- Именно. Не забывайте об этом.

На следующие утро, пока никто еще не покинул дом, явился портной в сопровождении целой полудюжины подручных, которые несли коробки с аккуратно упакованной одеждой. Астронавты получили костюмы на разные случаи жизни (включая торжественные), а также набор рубашек, чулок и нижнего белья (наличие последнего было еще одним выгодным отличием теперешнего средневековья от классического). Даже если не все это было пошито с нуля, несомненно, для выполнения столь обширного заказа всего за три дня потребовался труд целой артели портных. После примерок, оставивших всю команду довольной обновками (хотя Вельо и поворчал по поводу неудобства "этой средневековой сбруи" с ее завязками, крючками и пуговицами по сравнению с нанолипучками и автозастежками цивилизованной эпохи), Шрамм, лингвист и дипломат собирались отправиться по уже становящимся привычными делам, однако появившийся невесть откуда Клавиус с улыбкой попросил гостей не расходиться, ибо "ожидается важное известие". "Известие" явилось полчаса спустя в виде конного гонца в парадном мундире черно-желто-синих государственных цветов, сопровождаемого двумя королевскими гвардейцами в сияющих кирасах. Гонец, надутый от собственной важности, привез пакет, опечатанный кроваво-красными сургучными печатями с головой гербового дракона. "Ее Королевское Величество Элинор I Айринтийская изволит принять полковника Эрика Локхарта и его спутников, как то:..." - далее шли имена остальных (причем без единой ошибки, несмотря на то, что каждое из них писалось по правилам языка, отличного от английского), время аудиенции - завтрашнее число, полдень - и место: малая тронная зала королевского дворца.

После отбытия расфуфыренного гонца брат Клавиус тут же принялся посвящать гостей в тонкости этикета королевской аудиенции. Локхарт, уже понявший, что парадные костюмы были пошиты с такой скоростью и доставлены аккурат перед прибытием гонца не случайно, все же не удержался от иронического замечания - откуда, мол, смиренный монах так хорошо разбирается в придворных делах?

- Мой старший брат - обер-церемонимейстер двора ее величества, - скромно улыбнулся Клавиус. - Несомненно, вас мог бы проинструктировать и кто-то из его подчиненных, но я подумал, что будет проще...

- Так-так, - сообразил Локхарт; ему припомнилось прочитанное когда-то, что в средние века церковная карьера была нередким выбором младших братьев родовитых дворян, поскольку титул и имение, согласно принципу майората, единолично наследовал старший. - А вы, надо полагать, исполняете ту же функцию при его высокопреосвященстве?

- Нет, я всего лишь скромный секретарь, отвечающий за прием и обустройство гостей его высокопреосвященства. Церковный церемониал не находится в моем ведении. С людьми же светского звания его высокопреосвященство общается просто, как заповедано нашей религией, без каких-либо специальных церемоний.

Впрочем, этикет малых королевских аудиенций (большие причитались гостям королевской крови, иностранным послам, высшим сановникам по случаю событий особой важности, таким как начало и окончание войны, а также крупным делегациям) в изложении Клавиуса тоже не отличался чрезмерной сложностью и не содержал, к большому удовольствию Локхарта, никаких унизительных ритуалов типа необходимости становиться на колени или целовать руку (как-либо дотрагиваться до царствующей особы вообще не полагалось, и полковник с усмешкой вспомнил, как королева - тогда, впрочем, в образе служанки - сама решительно схватила его за руку и потащила во дворец). Добираться до дворца самостоятельно и объяснять охране, что "им назначено", тоже не требовалось - за гостями должны были прислать карету, а потом отвезти обратно.

Разъяснив все эти детали, Клавиус с неизменной улыбкой осведомился, не желают ли гости воспользоваться услугами цирюльника наутро перед аудиенцией. В самом деле, в мире, где больше не существовало депиляционных кремов, эту проблему надо было как-то решать. Она не стояла перед Локхартом и Шраммом - люди, избиравшие военную карьеру, обычно избавлялись от неуставных волос навсегда (оплата перманентной эпиляции даже входила в стандартный соцпакет военных), равно как и перед Якобсоном, который еще в юности также предпочел избавиться от необходимости бритья - однако Вельо и де Сегюр, которых в последний раз брила Матильда, ежедневно подновлявшая их грим, уже обросли весьма заметной пятидневной щетиной. В свое время, перед стартом "Доброй воли", было предложение всем мужчинам на борту пройти эпиляцию лица, что позволило бы сэкономить на средствах для удаления волос в течение семилетнего путешествия туда и обратно, и хотя в команде было несколько идейных усачей и бородачей, они, несомненно, пошли бы на эту жертву ради участия в величайшей экспедиции в человеческой истории - однако в итоге возобладало мнение, что кэйлиане должны увидеть землян во всем возможном разнообразии. Идейных бородачей Локхарт еще мог понять, хотя и находил нелепым превращать в предмет эстетики явный атавизм; по его мнению, нейроимпланты в мозгу и шерсть на лице образовывали еще более дикое сочетание, чем фрак и набедренная повязка. Но кто вызывал у него совсем уж ироническое недоумение, так это мужчины, которые и бород не носили, и избавиться от растительности раз и навсегда не желали - мол, "не хочу необратимых решений, а вдруг я отпущу усы и бороду в будущем". Конечно, мазаться кремом раз в несколько дней было несложно, но все равно - зачем эти регулярные лишние действия? Вельо, кстати, после кэйлианской катастрофы действительно отпустил бороду, но на подлете к Солнечной системе вновь от нее избавился; де Сегюр же депилировался с неизменной регулярностью даже в самые страшные дни гибели их товарищей и надежд. Но вот теперь эта ничего не значащая мелочь превращалась в проблему. Бриться никто из них не умел, тем более - опасными бритвами, которые, вероятно, только и остались в этом мире.

Де Сегюр тут же откликнулся, что как раз сам хотел спросить об этом Клавиуса; Вельо с некоторым смущением - кажется, он вообще не задумывался о своей щетине - присоединился. Де Сегюр, обритый наголо Матильдой, спросил, нельзя ли также раздобыть подходящий парик. Клавиус заверил, что все будет сделано в наилучшем виде, и откланялся.

После всех этих утренних хлопот граф и лингвист таки отправились в архив, а Шрамм - к своим гвардейцам, с которыми теперь, похоже, проводил время охотнее, чем со своими товарищами с "Доброй воли" ("Ну да, - с неудовольствием думал Локхарт, - они теперь ему куда ближе по интеллекту, чем мы.") Полковник, не покидавший гостевой дом с самой встречи с королевой (если не считать прогулок по саду), внезапно тоже решил выбраться в город. Никакой необходимости в этом не было, но Локхарту захотелось удостовериться, что гостевой дом не является для них золотой клеткой и они вольны покинуть его в любой момент без всяких сопровождающих. (Кстати, они до сих пор не знали, гостит ли в доме кто-то еще, кроме них. Никто из астронавтов - Локхарт специально спрашивал их об этом - доселе не встречал никого, кроме послушников, хотя, конечно, архитектура дома с отдельными входами на каждый этаж и укромными выходами позволяла гостям его высокопреосвященства избегать нежеланных встреч.)

Как он и ожидал, никто не попытался остановить его или навязать охрану, хотя бы и в самой мягкой форме. Он вышел на улицу тем же путем, как и когда направлялся на встречу с "таинственной незнакомкой", но на сей раз на улице стоял теплый солнечный день классического индейского лета. Классического для куда более северных земель, разумеется - во Флориде в конце сентября полагалось бы стоять обычному лету без всяких уточняющих прилагательных...

Залитый этим мягким светом, Дракенхайм казался куда привлекательней, чем промозглой туманной ночью. Даже узкие кривые переулки не выглядели так зловеще, а уж по более широким улицам хотелось бездумно бродить до самого заката. Они напоминали типичный "Старый город" где-нибудь в Европе - туристический квартал, где тщательно восстановлена (а возможно - и романтически приукрашена) архитектура средневековья, но при этом напрочь исключены все не столь романтичные черты подлинной средневековой жизни. Никаких помоев и нечистот, вылитых из окон прямо на мостовую, никаких оборванных попрошаек, тычущих культи и язвы (подлинные или поддельные) под нос прохожим, никаких снующих под ногами крыс, никакого зловония сточных канав или кожевенных и красильных мастерских, никаких сырых разводов на стенах и обвалившейся штукатурки... даже никакого конского навоза, с удивлением понял Локхарт - как видно, его здесь убирали с похвальной оперативностью (впрочем, подавляющее большинство людей на улицах передвигалось все-таки пешком; всадники попались на глаза полковнику лишь дважды и еще один раз - карета). Да, наверное, все дело в том, что это центральная часть города, окрестности дворца, поэтому здесь все так вылизано - окраины столицы, возможно, куда менее привлекательны; однако в прежнем средневековье не то что окрестности, а и сам королевский дворец - к примеру, Версаль - был загажен по самый тронный зал, и во время долгих придворных церемоний все эти напыщенные аристократы справляли нужду прямо за портьерами, ими же и подтираясь. Нет, все-таки очень хорошо, что нынешнее человечество сохранило хоть какую-то - возможно, подсознательную - память о цивилизованных нормах, хотя бы в области гигиены...

Полковник несколько раз пытался определить, следят ли за ним (помня слова Элинор, он присматривался даже к крышам), но не заметил ничего подозрительного. Что, конечно, могло свидетельствовать не об отсутствии шпиков, а лишь об их искусстве. Но на сей раз Локхарт не стал предпринимать никаких специальных попыток оторваться от гипотетического хвоста. Он просто гуляет. У всех на виду. И пока он не ныряет ни в какие безлюдные закоулки, с ним точно ничего не случится.

Локхарт дошел до рыночной площади, в это послеполуденное время почти пустой - основная торговля здесь шла с утра, когда хозяйки и служанки закупали продукты на день (в мире без холодильников это, очевидно, приходилось делать ежедневно). Тем не менее, некоторые торговцы терпеливо поджидали покупателей и сейчас. Локхарт не собирался ничего покупать, тем не менее, прошелся вдоль рядов, в нескольких местах поинтересовавшись ценами, чтобы, наконец, оценить полученный от Дармонта капитал не только в конях и костюмах. Еда стоила очень дешево, особенно овощи и фрукты - так, целую корзину яблок, куда входило, наверное, фунтов шесть, ему предложили всего за грош, то есть половину хеллера. Копченое мясо и рыба - чуть подороже, но тоже в пределах нескольких хеллеров. Полковник подумал, что, вздумай он что-нибудь купить, у здешних торговцев может еще и не найтись сдача с целого золотого. При этом он не забывал придерживать рукой кошелек, понимая, что на рынке даже и в это малолюдное время могут промышлять карманники.

У Локхарта был и еще один мотив. Он помнил, что Дармонт в свое время назначил ему встречу со своим человеком на рыночной площади. Правда, тогда речь шла о девяти утра - времени, когда на рынке бывает много народу; зато сейчас, неспешно фланируя между рядами и видимый издалека, он словно говорил предполагаемым наблюдателям - ну вот он я, если хотите вступить в контакт, пока я вне стен Фабиаса, это ваш шанс. Но никто не подошел к нему ни на рынке, ни после, когда он столь же неспешно зашагал обратно к дому. Какая-то цветочница, правда, принялась зазывать его в свою лавку, которая могла быть и удобным местом для переговоров, и ловушкой; но когда Локхарт не без колебаний все же рискнул зайти, оказалась, что она и в самом деле всего лишь хотела продать ему цветы. Полковник чуть было даже не купил букет, ожидая, что в него будет вложена записка, но, еще раз взглянув в простовато- бесхитростные глаза девушки, понял, что это чепуха.

В целом Дракенхайм производил впечатление исключительно мирного, спокойного и беззаботного города, совсем не походившего на "столицу страны, где вот-вот может начаться и гражданская, и внешняя война", как охарактеризовал его недавно сам Локхарт. Если здесь и были какие-то тревожные настроения после смерти короля, то, похоже, они и впрямь совершенно развеялись после коронации. Неужели Фабиас прав и кризис удалось разрешить малой кровью, вытекшей из перепиленной шеи Арвика? Впрочем, что могут знать обыватели... Сама Элинор, по крайней мере, была не настолько оптимистична. "Выигран лишь первый раунд. - Я знаю."

- Дорогу! Дорогу!

Этот крик, дополняемый быстрым перестуком копыт и грохотом колес по булыжникам, оторвал Локхарта от его мыслей и заставил поспешно оглянуться. Прямо на него (как показалось ему в первый миг) мчалась большая черная карета, запряженная парой необычайно крупных и сильных лошадей. Необычной была не только их порода, но и масть - белая у левой и вороная у правой. Никогда прежде, ни в фильмах, ни в жизни Локхарт не видел, чтобы в одну упряжь запрягали лошадей разных мастей. Полковника возмутила наглость их возницы и, очевидно, его хозяина - улицы Дракенхайма, не разделенные на проезжую часть и тротуар, в равной степени принадлежали прохожим и проезжим, и мчаться во весь опор, разгоняя со своего пути пешеходов (в том числе, между прочим, одетых вполне на дворянский манер) было, очевидно, совершенно безобразным хамством. Но качать права, стоя на пути у несущихся на него полутора тонн живого веса (не считая массы экипажа), было не лучшей идеей, так что полковник, отбросив свое офицерское достоинство, поспешно отскочил в сторону.

Карета промчалась мимо; негодяй-кучер даже не пытался замедлить темп. Локхарт не увидел пассажира за тщательно задернутыми окнами, зато разглядел большой выпуклый герб на дверце - на черно-белом поле, образованном чередующимися в шахматном порядке ромбами, два перекрещенных меча, проходящих через объединяющую их в центре корону. Мечи были вписаны в равносторонний треугольник (вероятно, столь же естественный в современной геральдике, как и кресты в прошлой), на сторонах которого Локхарт успел различить слова "KRAFT SCHAFFT MACHT". Насколько он знал дойч - за время полета все они нахватались познаний в языках друг друга - здесь не хватало артиклей; впрочем, если не английские, то германские правила все же могли измениться. Смысл же был понятен - "Сила создает власть". Хотя при желании тот же девиз можно было прочитать и в обратную сторону, против часовой стрелки.

Полковник проводил взглядом стремительно удаляющийся экипаж.

- Чертовы гроггендорцы, - раздалось у него над ухом.

Локхарт обернулся и увидел плотного человека средних лет, который, судя по его одежде, мог быть преуспевающим лавочником или хозяином ремесленной мастерской.

- Кто это был? - спросил полковник, уже догадываясь об ответе.

- Гроггендорский посол, - произнес с отвращением собеседник. - Рано или поздно он кого-нибудь задавит, и что, вы думаете, ему за это будет? Ровным счетом ничего. Совсем обнаглели, ведут себя так, словно им здесь Бугенхольм... Вы как, в порядке?

- Да, спасибо, - рассеянно ответил Локхарт, стараясь вспомнить карту. Кажется, широкая улица, на которую он забрел, вела прямиком от дворца. Возможно ли, что посол ехал прямо с королевской аудиенции? И, похоже, не в лучшем расположении духа... Впрочем, последнее - не более чем спекуляция, вызванная мрачным видом черной кареты с задернутыми шторами и наглым поведением ее возницы. Такая же спешка может быть обусловлена и, наоборот, желанием поскорее отправить своему монарху радостные вести...

- По мне так вся эта дипломатия гроша ломаного не стоит, - продолжал кипятиться горожанин. - Они не остановятся, пока не получат по морде.

- Вы думаете, будет война? - спросил Локхарт. Конечно, столичный лавочник никак не был экспертом по этому вопросу, но интересно, каковы настроения горожан. Бугенхольм в конечном счете потерял свою независимость вовсе не на поле боя...

- А то как же. При Гумбольдте-то мы им вломили, так они боялись сунуться. А сейчас, небось, думают, что, как Гумбольдта извели и у нас теперь юная королева, так им все можно. Да пусть только попробуют. У меня трое сыновей, и все пойдут сражаться за королеву и за Айринтию. Да и я, глядишь, еще вспомню, с какого конца за алебарду берутся...

- Так вы думаете, Гумбольдта извели гроггендорцы?

- Да сто пудов! Не сами, конечно, кто бы их самих-то к королю подпустил. Это они Арвика подбили отравить отца. Дали ему специальный яд, какого не знают наши лекари - давай, мол, королем станешь, да только, услуга за услугу, герцога Бронгарского в опалу отправь. Это который их в прошлый раз-то на севере побил! Ну и все бы, дорога в Айринтию, почитай, открыта. Да только Гумбольдт-то хитрее оказался, он Арвика и с того света достал, лишил наследства! Арвик-то, говорят, в бега ударился, да, думаю, не долго пробегает, получит, подлец, по заслугам...

"Молодец Фабиас! - мысленно восхитился Локхарт. - Хорошо работает его пропаганда. А впрочем... Фабиас ли? Пока что главным героем тут выглядит Бронгар - может, он и распускает эти слухи?"

- Этот-то, - горожанин брезгливо кивнул в ту сторону, куда укатила карета, - небось, ездил теперь Элинор против Бронгара уговаривать. Да только хрен ему на граблях через плечо без масла! То-то он такой злой скачет, ровно ему в зад крапивы напихали. Королева-то наша не Арвик какой-нибудь, знает, кто друг, а кто враг...

- А не может быть такого, - осведомился Локхарт, - чтобы сам Бронгар пошел против королевы?

- Это кто ж вам такую ересь сказал?! - чуть не задохнулся от возмущения горожанин, и тут же его гневно распахнутые глаза сузились подозрительным прищуром.

- Да так, слышал в трактире от одного типа... - поспешно ответил полковник.

- Вы, как такое услышите, сразу стражу зовите, - категорически заявил дракенхаймец. - Это все арвиковы недобитки и гроггендорские наймиты воду мутят.

- Должно быть, так, - предпочел согласиться Локхарт. - Не может же честный человек предать королеву.

- Никогда! Мы все за нее горой встанем, и пусть эти там на севере не надеются!

Распрощавшись с верноподданным горожанином, полковник вновь зашагал по направлению к гостевому дому, думая про себя, что, возможно, этот далекий от политических вершин айринтиец не так уж и не прав. До сих пор не было ни одного прямого доказательства, что Бронгар намерен бороться за трон. Что, если герцога и впрямь устраивает нынешний status quo? В конце концов, почему бы ему просто не занимать при племяннице то же положение, что и при брате - ведь он и тогда, когда наследником считался Арвик, не мог претендовать на трон и, кажется, не комплексовал из-за этого...

Локхарт возвратился домой без каких-либо новых происшествий, и никто из людей Фабиаса не обмолвился и полсловом о его прогулке. Утром следующего дня события также развивались без неожиданностей - сперва прибыл цирюльник, не только гладко и без малейших порезов выбривший Вельо и де Сегюра, но и подровнявший прически тех астронавтов, которые в этом нуждались (киберпарикмахеры на борту "Доброй воли" вышли из строя во время кэйлианской катастрофы, так что на протяжении обратного полета им приходилось обходиться собственными силами); граф получил обещанный парик и убедился, что тот сидит хорошо и не свалится во время поклона. Затем прикатил экипаж, отвезший облачившуюся в торжественные костюмы пятерку во дворец.

На сей раз Локхарт вошел во дворец через парадный вход, предводительствуемый двумя расфуфыренными слугами в ливреях, расторопно открывавшими двери и указывавшими дальнейший путь; однако очередные мраморные лестницы со статуями на площадках (здесь это были не девы в хитонах, а главным образом суровые воины в доспехах), ковры и гобелены, лепнина и позолота уже не произвели на него особого впечатления. Наверное, все дворцы - и все роскошные дома - изнутри похожи друг на друга, и хотя королевская резиденция была, несомненно, куда грандиознее гостевого домика архиепископа (на этом фоне и впрямь казавшегося скромным), это была количественная, а не качественная разница. О нет, несомненно, имелись здесь и помещения куда более любопытные. Например, та комната для тайных переговоров, в которой Локхарт беседовал с Элинор в прошлый раз. А еще, как вспомнилось полковнику, где-то в этом огромном здании уже десятилетия томится бывшая королева Агата, возможно, безумная, а может, и не совсем... как, очевидно, и другие важные узники. Самое интересное происходит вовсе не в раззолоченных парадных залах...

Пока же, поднявшись по широкой лестнице и проследовав по коридору мимо всех этих статуй, гобеленов и канделябров, гости выслушали последний (и, к счастью, краткий) инструктаж о правилах этикета от некоего придворного чина (явно не старшего брата Клавиуса, а кого-то ниже рангом, но державшегося так важно, словно он был по меньшей мере министром двора) - и, наконец, вошли в торжественно распахнутые двумя стражниками высокие двери.

Малая тронная зала, впрочем, и в самом деле оказалась невелика - размером с обычную гостиную в богатом доме, хотя, конечно, и отличалась от гостиных убранством. Посередине длинной стены, прямо напротив входа, стоял трон на возвышении из трех ступенек и под алым балдахином трехметровой высоты. По левую руку от трона, на почтительной дистанции в пару метров, примостился небольшой лакированный столик с придвинутым к нему стулом; ни то, ни другое не отличалось особой роскошью и, очевидно, предназначалось для секретаря, протоколирующего беседу, однако сейчас там никого не было. Больше в помещении не было ничего, не считая тяжелых парчовых портьер и люстры со множеством свечей, свисавшей на цепях из-под высокого потолка.

Элинор восседала на троне в полном соответствии с церемониалом. Никакого мужского наряда, в котором запомнили ее астронавты, в последний раз видевшие ее в соборе; на ней было пышное зеленое платье с ниспадающим до пола подолом (не то простое и строгое, подчеркивавшее траур по отцу, в котором она явилась на коронацию, а куда более роскошное), а волосы на сей раз были убраны в сложную прическу, поддерживаемую сеткой с блестками драгоценных камней и увенчанную золотой короной. Королева одарила вошедших официальной милостивой улыбкой; гости почтительно поклонились, как их учили.

Потекла неторопливая светская беседа. Королева осведомилась, хорошо ли гости устроились в Дракенхайме; Локхарт ответил, что устроились они, благодарение щедрости его высокопреосвященства Фабиаса, просто превосходно. Королева спросила, как им нравится столица. Де Сегюр ответил, что столица ее величества восхитительна, и что все они были потрясены дерзкой красотой замысла архитектора, возведшего город посреди озера. Королева поведала, что Дракенхайм, конечно, был возведен не прямо на озерном дне, а на острове, которому лишь придали более правильную форму, но согласилась, что стены кажутся поднимающимися прямо из воды, и выразила надежду, что когда-нибудь - когда им, разумеется, самим будет угодно - гости посетят и древний Айзеншлосс, выстроенный в совершенно ином стиле, и смогут сравнить красоту обеих столиц. Гости также выразили такую надежду. После обмена еще несколькими подобными репликами лицо Элинор вдруг перестало походить на маску, и она, чуть наклонившись вперед, решительно произнесла:

- Ну ладно, джентльмены, полагаю, мы достаточно отдали должное церемониям. А теперь мне все же хотелось бы услышать, зачем вы на самом деле просили об этой аудиенции - если, конечно, не из одного лишь любопытства взглянуть на королеву, на каковое, впрочем, имеет право даже кот.13

Де Сегюр выступил вперед:

- Ваше величество! Судьба привела нас в Айринтию из мира, очень отличного от нее; но, коль скоро мы не только оказались здесь, но и были приняты айринтийскими властями и лично вашим величеством со всей щедростью и благосклонностью, пока еще, по правде говоря, ничем нами не заслуженными...

"Она же сказала, что хочет услышать суть, а не цветистые выкрутасы!" - с раздражением подумал Локхарт.

-...со своей стороны хотели бы как можно скорее оправдать оказанные нам милости и послужить всеми нашими знаниями и умениями айринтийской короне, - вырулил на финал де Сегюр.

- Айринтийской короне или айринтийской королеве? - тонкие губы Элинор тронула уже не столь кукольная улыбка.

- Но, ваше величество, разве это не одно и то же? - очень искренне удивился дипломат.

- Некоторые могут считать, что нет, - спокойно ответила Элинор. - Я, разумеется, не имею в виду присутствующих. Но вы ведь обыкновенно точны в формулировках, мистер де Сегюр?

- Именно поэтому я и не делаю разницы между этими двумя понятиями, - твердо ответил де Сегюр. - И, ваше величество... да будет мне позволено почтительно заметить, что я не просто "мистер". У себя на родине я носил... ношу графский титул. К сожалению, все наши документы погибли при крушении нашего корабля...

- О, не стоит беспокоиться, любезный граф. Слово дворянина надежнее любых бумаг, не так ли? Хотя, конечно, - задумчиво произнесла Элинор, словно это только сейчас пришло ей в голову, - было бы несколько опрометчиво полагаться на него в случае, когда сам факт дворянства и подлежит установлению. Однако, - добавила она после короткой паузы, явно насладившись замешательством де Сегюра, - у вас имеются четыре свидетеля, и их подтверждения будет вполне достаточно.

"Разумеется, нет, - подумал про себя Локхарт, - этак любая бандитская шайка обзаведется любыми титулами, свидетельствуя друг в пользу друга. Лишь показания независимых свидетелей могут быть приняты. И, разумеется, она это понимает. Но, похоже, просто дает де Сегюру сохранить лицо. Ей не столь уж важно, действительно ли он граф - важно, насколько он может быть полезен..."

- Это правда, мэм, - сказал он вслух. - Я подтверждаю титул графа де Сегюра как капитан корабля, хорошо знающий всех членов моей команды.

Подтвердили и остальные (Шрамм - заикаясь, Вельо, кажется, не очень охотно).

- Хорошо, - кивнула Элинор. - С этим разобрались. К сожалению, иностранные титулы в Айринтии, обеспечивая, разумеется, должный почет и уважение, не дают никаких иных привилегий... Продолжайте, граф. Вы остановились на "знаниях и умениях".

- В нашем мире я был дипломатом; на борту "Доброй воли" я находился в ранге посла. И полагаю, что в нынешнее, да будет позволено мне это заметить, непростое время мои дипломатические навыки будут полезны Айринтии - и ее королеве, - добавил де Сегюр уже с умыслом.

- Боюсь, что все посольские должности у нас заняты, - в голосе Элинор вновь явственно проскользнула ирония.

- О нет-нет, я, разумеется, понимаю, что чужак, лишь несколько дней назад прибывший в страну, не может претендовать на столь высокий пост. Но я мог бы быть полезен в качестве консультанта - само собой, не принимающего никаких решений, а лишь предлагающего, анализирующего и обосновывающего таковые. А также в качестве неофициального переговорщика в тех случаях, когда почему-либо неудобно задействовать лиц официальных...

"Рискуете, граф, - подумал Локхарт. - В теперешнем мире не факт что даже официальные переговорщики обладают неприкосновенностью. А уж неофициальный может кончить совсем плохо - вплоть до отрезанной головы, отправленной его нанимателю в качестве ответа..." Но, как видно, де Сегюру уж очень хотелось сделать карьеру в айринтийской политике - и ситуация к этому и впрямь располагала, если быть готовым на риск. И вновь Локхарта кольнула мысль - как далеко готов зайти его пока еще подчиненный?

- Мы подумаем над этим, - ответила Элинор, не уточняя, имеет ли она в виду под "мы" себя лично, по давней королевской традиции, или себя и кого-то еще.- Еще пожелания?

- Я лингвист, - сказал Вельо и, не уверенный, что его поняли, уточнил: - Специалист по языкам. Прилично знаю дюжину и имею представления еще о паре дюжин, плюс общие принципы грамматик и... хотя это вам, наверное, неинтересно, мэм. Не уверен, что на этих языках все еще говорят... здесь. Но, думаю, с моим багажом мне было бы несложно освоить, к примеру, тлукаляханский. Работать с архивами и документами на иностранных языках...

- У нас нет недостатка в переводчиках, - качнула головой Элинор. - Но мы постараемся найти вам занятие. А вы? - она поощрительно взглянула на маленького Якобсона, почти потерявшегося в тени гиганта.

- Я врач, ваше величество, - ответил тот. - Специалист по душевному здоровью... хотя до некоторой степени умею заботиться и о телесном. Последнее - не моя специализация, но, учитывая, что уровень развития медицины в нашем мире, очевидно, значительно превышал здешний...

- Специалист по душевным болезням, вы хотели сказать? - перебила Элинор.

- Предпочитаю ту формулировку, которую использовал, - улыбнулся Якобсон. - Некоторые врачи забывают, в чем смысл нашей профессии, и интерес к болезням превращается у них в самоцель. На пациента они смотрят лишь как на "интересный случай" или "неинтересный случай". Хотя именно "неинтересный случай", то есть норма, и должен интересовать их больше всего... И без ясного понимания, что же такое норма, невозможно понять и суть патологии - в то время как обратное в общем случае неверно.

- Что ж, душевное здоровье - это то, что необходимо всем нам, - кивнула Элинор, - и чем, увы, не всякий может похвастаться.

"Кого она имеет в виду? - подумал Локхарт. - Если тема Арвика уже закрыта, то... Бронгар? Доложили ли ей о его "хобби"? Уж наверное доложили, несмотря на всю неприглядность темы для невинной девушки. Королева не может позволить себя невинность в смысле неосведомленности... Хотя все это еще может оказаться такой же выдумкой партии Арвика, как то, что Арвик отравил отца - выдумкой партии его противников... или это и впрямь не выдумка?"

- В-в-ваше в-в-в...

Мучительно заикающийся голос отвлек Локхарта от его мыслей, и полковник понял, что очередь дошла до Шрамма. Вот это было явно лишним - никаких санкций на инициативу и предложения полковник Шрамму не давал и вообще с превеликой охотой не брал бы его на аудиенцию, если бы приглашение не было адресовано всем пятерым. Элинор смотрела на бывшего пилота сочувственно - кажется, ей самой было неудобно, что он никак не может выговорить ее титул. Но Шрамм, наконец, справился с "величеством" и вдруг заорал во весь голос без всякой запинки:

- Прошу зачислить меня в вашу личную гвардию!!!

- Майор Шрамм! - вырвалось у Локхарта. - Что вы себе позволяете?!

- Майор? - Элинор приподняла бровь. - Вы скрывали от меня еще одного офицера, полковник?

- Мм... да, мэм, формально он носит это звание, - вынужден был признать Локхарт. - Но после полученной контузии он не может исполнять эти обязанности... временно, - добавил полковник, вспомнив предостережение Якобсона и не желая злить Шрамма.

Но тот, похоже, и не думал обижаться.

- Прошу зачислить рядовым, мэм!!! - рявкнул он все так же оглушительно.

- Немедленно прекратите кричать, - процедил Локхарт. - Извините, ваше величество. Вы сами видите, последствия контузии...

- Эээ... похоже, это мне надо извиняться, ваше величество, - вмешался Якобсон. - Это я посоветовал господину Шрамму, что людям, испытывающим проблемы с речью, может помочь особая манера произношения. Например, если они поют. Или говорят медленным и низким голосом без интонаций. А некоторым, напротив, помогает крик. Но я не думал, что он решит опробовать это на приеме у королевы.

"А где же еще, - зло подумал Локхарт. - Чего еще ожидать от влюбленного недоумка... теперь уже недоумка сразу по двум причинам."

- Ничего страшного, - милостиво кивнула Элинор. - Ваша просьба будет рассмотрена, майор.

Локхарт открыл было рот, чтобы протестовать: "При всем уважении, мэм, майор Шрамм - мой подчиненный, и я не могу передать его в подчинение иного командира иной армии, тем более что полученная им травма..." - но тут же сообразил, что таким образом лишь настроит Шрамма против себя, а слова Элинор, на самом деле, ничего не значат. "Ну да, - подумал он все еще с раздражением, - обещай всем, что они хотят услышать, а исполнять совсем не обязательно. Не в этом ли главный принцип политиков в любые эпохи?"

- А вы, полковник? - теперь зеленые глаза королевы смотрели прямо на него. - Вы ничего не хотите предложить?

- Нет, мэм, - твердо ответил Локхарт, глядя ей в глаза. - Коль скоро я "должен подчиняться законам этого мира", - он подчеркнуто процитировал ее слова, - мне нечего предложить вам. Все мои навыки здесь бесполезны. Несмотря на мое офицерское звание, я никогда в жизни не держал в руках меча - как и все мы, за исключением разве что Шрамма, но и он начал учиться фехтованию лишь неделю назад. Там, откуда мы прибыли, войны велись совсем иными средствами. Более того - мне никогда не доводилось ни командовать, ни даже участвовать в реальном бою. Конечно, я знаком с некоторыми принципами стратегии и тактики, которые, полагаю, вполне универсальны - но похоже, что, - добавил он ядовито, - его высокопреосвященство разбирается в этих вопросах лучше меня.

Королева собиралась что-то ответить, но тут за дверями послышался шум; кто-то говорил на повышенных тонах, хотя сквозь толстые двери сложно было разобрать слова. Затем в дверь торопливо постучали, и в приоткрывшуюся створку боком протиснулся стражник:

- Нижайше прошу прощения, ваше величество, но здесь смотритель королевской голубятни, который требует его пропустить. Мы сказали, что у вас аудиенция, но он настаивает, что это не терпит отлагательств...

Локхарт едва сдержал смешок, услышав должность нарушителя спокойствия, но тут же сообразил, что ничего смешного тут нет. В эпоху, когда нет ни Сети, ни даже самого примитивного телеграфа, именно голуби становятся самым быстрым - хотя и менее надежным по сравнению с конными гонцами - средством доставки критически важной информации.

Не успела Элинор даже дать разрешение, как из-за двери просунулась рука, решительно отстранившая (почти отпихнувшая) стражника, и в залу, громыхая ботфортами, вошел невысокий, но кряжистый человек лет сорока пяти, с абсолютно лысой головой и глазами навыкате под белесыми бровями. На портупее у него висел короткий меч, и уже одно это - право входить с оружием в королевские покои - свидетельствовало, насколько важное значение здесь придается его должности. Игнорируя гостей, он прошел быстрыми шагами к трону и с коротким поклоном протянул королеве два маленьких скрученных в трубку листка:

- Только что доставлено, ваше величество. Оригинал и расшифровка.

Элинор развернула послание, отняла в сторону шифрованный вариант, затем вновь свернула оба документа. Как видно, сообщение было коротким. Королева хорошо владела собой, но Локхарт не сомневался - послание содержало крайне скверные новости.

- Кто-нибудь еще уже знает об этом? - негромко спросила она.

- Нет, ваше величество. Как положено, я расшифровывал лично и без свидетелей.

- Хорошо. Пусть так и остается. Свободны.

Когда смотритель голубятни вышел, Элинор вновь перевела взгляд на своих гостей:

- К сожалению, джентльмены, на этом аудиенцию придется завершить. Срочные государственные дела, - она делано улыбнулась. - Впрочем, мы, кажется, успели обсудить все существенное. Когда ваши услуги понадобятся, вы получите соответствующие предписания.

Астронавты, вновь поклонившись, как их учили, направились к выходу.

- Полковник! - вдруг услышал Локхарт за спиной, когда уже почти шагнул за порог. - Задержитесь, пожалуйста. С вами мы не закончили.

Локхарт остановился. Его товарищи - тоже, оглядываясь на него с тревогой. Кто-то, кажется, уже вообразил, что королева намерена покарать его за дерзкий ответ.

- Возвращайтесь домой и ждите меня, - коротко приказал он своим людям, а затем вновь повернулся к трону. Тяжелые двери снова закрылись за его спиной.

- Подойдите, - устало вздохнула девушка на троне. - Официальная часть закончена, и больше нет нужды перекрикиваться через всю залу, соблюдая церемониал.

Маска королевского спокойствия окончательно исчезла с ее лица, и теперь уже не было никаких сомнений, что Элинор только что получила сильный и, похоже, никак не ожидавшийся удар.

Локхарт приблизился к трону настолько, насколько позволяли его собственные представления о приличии и о личном пространстве. Королева сидела, а он стоял, но благодаря ступенькам их лица оказались практически на одном уровне.

- Хотите знать, что здесь? - она показала свернутое в трубку послание.

- Только если потом вам не придется меня убить, - чуть усмехнулся Локхарт.

- Все равно через несколько дней об этом будет говорить весь город... Так уж лучше вы узнаете от меня, чем из уличных слухов, - она сделала короткую паузу. - Арвик прибыл в Айзеншлосс и занял старый королевский дворец. Городской гарнизон присягнул ему. Несколько человек, которые отказались, были убиты на месте.

- Та-ак, - протянул Локхарт. - Выходит, де Сегюр был неправ. И его высокопреосвященство тоже. Оба считали, что Арвик мертв.

- Он мертв. Должен быть мертв. Я своими глазами видела его голову. Собственно, могу показать ее даже вам. Она здесь, во дворце. В банке со спиртом.

- Тогда кто же там, в Айзеншлоссе? Самозванец?

- Может быть. Но это еще не худший вариант. Хуже, если там - действительно Арвик. Он оказался хитрее, чем мы думали. На восток к Хагентраубу он отправил двойника, отвлекая наше внимание, а сам пробрался на север...

- "Наше" - вы имеете в виду Фабиаса и себя?

- Себя и Фабиаса, если угодно, - невесело усмехнулась она. - Я не такая уж наивная девочка, как вам, возможно, казалось. И не только вам - этот образ всячески раздувался, чтобы притупить бдительность наших врагов... Но это был в первую очередь мой план. И я не стану прятаться от ответственности и взваливать на кого-то вину за свои ошибки.

- Вы хладнокровно приказали заманить в ловушку и убить собственного брата? - глядя на ее юное лицо, Локхарт все же с трудом мог в это поверить. Куда легче было предположить, что ею манипулировал архиепископ...

- Он мой брат лишь наполовину, но дело, конечно, не в этом. Нас рассорил вовсе не трон. Арвик всегда был жестоким истеричным маленьким ублюдком. Плоть от плоти своей мамочки... Он на пять лет старше меня, и он был кошмаром моего детства. Щипать безответных нянь и служанок, не смевших противиться наследнику престола, ему было не так интересно. Издеваться над младшей сестрой-принцессой было куда забавнее... Конечно, я жаловалась отцу. И Арвик быстро смекнул, что синяки на моем теле - это улика, от которой не отвертеться. Но... мучить ведь можно не только физически, вы же понимаете? Дразнилки, обзывалки, когда никто не слышит... обещания посадить меня на цепь в темницу, как только он станет королем, казнить всех моих друзей, всех, кто станет за меня заступаться... пауки, подбрасываемые в постель, в одежду, в обувь - о, как он был счастлив, когда узнал, что я их боюсь! И ведь ничего не докажешь - "он сам заполз", а гадкая Элинор просто клевещет на нежного мальчика с ранимой психикой, потому что завидует, что он станет королем, а она нет... И ведь действительно, когда отец спрашивал меня, как обычно, грозно нахмурив брови: "Ты сама видела, как он это сделал?" - я честно отвечала, что нет, потому что, кажется, с самого рождения ненавидела ложь, вообще не понимала, как это можно - врать в глаза своему папе... Не то чтобы, конечно, отец ни о чем не догадывался и Арвик всегда выходил сухим из воды. Но король вечно был слишком занят государственными делами и поручал все воспитателям. А Арвик на любое наказание реагировал такой истерикой, что те, кто только что его наказывал, сами же бросались утешать бедняжечку. Ну конеч